Виктор Левашов. Убить демократа



Первоначально роман выходил в серии "Солдаты удачи" под коллективным псевдонимом А.Таманцев. Всего в серии вышло 17 романов, из них Виктором Левашовым написаны 7, они выходят теперь отдельной серией "Кодекс чести" в издательстве "Олма-Пресс".




Роман

Глава первая
ДЕТЕКТОР ЛЖИ

I

"Это я, это я, Господи!
Имя мое - Сергей Пастухов.
Дело мое - воин.
Твой ли я воин, Господи?
Или Царя Тьмы?.."

Суки.

На этот-то раз куда меня занесло? И куда еще занесет? Еще вроде не очень далеко. И не слишком глубоко. Хочется в это верить.
А занесло пока вот куда - в старинный немецкий, а со времен Потсдамской конференции российский портовый город К.
Балтика. Первые числа ноября, но довольно тепло. Туманы. Сгустки фонарей по ночам. Такое впечатление, что город тесный, с замысловатыми переулками, с готикой медных и черепичных, потемневших от времени и вечной сырости крыш. Но когда с рассветом ветер-шелоник слизывает туман,
открываются длинные унылые улицы с тяжелыми, сталинской постройки домами-комодами, с безликими просторными площадями, приспособленными скорей для посадки вертолетов, чем для жизни людей.
Память Великой Отечественной. В январе 45-го в ходе Восточно-Прусской операции (мне она как раз на госэкзаменах в училище досталась) бомбардировщики 3-го Белорусского фронта перемололи в крупу всю древнюю готику, а потом пленные немцы возвели на старых, частью сохранившихся еще с XIII века фундаментах этот памятник социалистического градостроительства. А поскольку коренные жители из тех, что не успели эвакуироваться в Германию, остались в развалинах, а почти все остальные были без огласки перемещены в
Северный Казахстан и в Восточную Сибирь, освободившееся пространство заселили народом из Архангельской и Вологодской областей, с Витебщины, Могилевщины, из соседней Литвы. Так и смешались в городской речи
поморско-прибалтийско-белорусские говоры.
Только пригороды остались почти нетронутыми, да в центре чудом уцелело несколько десятков старинных домов. Они-то и сообщали городу еле уловимый ганзейский дух. Они и еще, пожалуй, немецкая чистота на улицах.
Я уже почти неделю торчу здесь. С утра от корки до корки прочитываю все местные газеты, потом шляюсь по продутым тяжелыми балтийскими ветрами улицам, терпеливо выстаиваю на предвыборных митингах или высиживаю в заводских клубах и домах культуры на встречах местного электората с кандидатами в губернаторы этой старинной прусской, а ныне российской земли. А вечером возвращаюсь в просторный однокомнатный люкс гостиницы "Висла" и включаю огромный "Панасоник", вылавливая из ежевечернего телеменю все
общественно-политические программы.
Ну, и между этими делами занимаюсь еще кое-чем. Я бы так сказал: ищу иголку в стоге сена. А точнее, черную кошку в темной комнате. Постепенно теряя уверенность, что кошка в комнате есть. Но главное - вот это добросовестное, хотя и совершенно пассивное участие в общественно-политической жизни города К. Не столько слушаю кандидатов и их доверенных лиц, сколько присматриваюсь к участникам предвыборных сборищ. При сем присутствую.
Почему? Потому. Условие контракта. Они сказали: вникайте и думайте, это единственный путь.
Это меня и раздражает. Несоответствие цели и средств. Цели, которая передо мной поставлена: вникать и думать. И средств, которые были затрачены для того, чтобы я согласился на это невинное занятие. Невинное - по крайней мере, на этом, первом этапе. А до второго, судя по всему, вряд ли дойдет.
Причем, говоря "средства", я имею в виду не только бабки. Хотя и бабок немало. Но кроме них - очень внушительный комплекс спецмероприятий. Очень.
Поэтому я и говорю: суки. Потому что не понимаю.

Пока я понимаю только одно. Я торчу здесь потому, что в этом балтийском городе некоторое время назад произошло событие, которое я для себя определил так: предварительное убийство.
Не сразу определил. Пройдя по смысловой лестнице:
- обыкновенное убийство;
- обыкновенное заказное убийство;
- странное заказное убийство;
- очень странное заказное убийство.
Больше скажу: чрезвычайно странное заказное убийство.

Ранним вечером 12 октября на крыльце своего дома в пригороде К., застроенном не слишком богатыми, но ухоженными каменными и бревенчатыми особнячками под красными черепичными крышами, двумя выстрелами (один --
прицельный, метров с шести-семи, другой - контрольный - в голову, в упор) был застрелен человек, у которого было столько же шансов стать жертвой профессионального заказного убийства, сколько выиграть миллион долларов по автобусному билету.
Николай Иванович Комаров. Пятидесяти пяти лет. Вдовец. Кандидат исторических наук. Доцент местной гуманитарной академии, бывшего пединститута. Не имеющий никакой собственности, кроме приватизированной половины особнячка, в которой он жил вместе с семьей своего тридцатилетнего сына. Не имеющий врагов. Да и особо близких друзей, кажется, тоже. Любитель покопаться в своем крошечном огородике, выращивать редкостные сортовые тюльпаны, луковицы которых он сдавал в местную фирму "Цветы" по довольно скромным ценам.
Лишь одно выделяло его среди трехсот с небольшим тысяч жителей этого областного центра: при поддержке малозначительного умеренно-демократического объединения "Социально-экологический союз" он выдвинул свою кандидатуру в губернаторы на предстоящих в ноябре выборах, собрал необходимое количество подписей и был официально зарегистрирован в областной избирательной комиссии.
Он не успел провести даже первой встречи с избирателями, со студентами и преподавателями своего института. В тот вечер, когда он собирался на нее - вышел из дома и запирал дверь, он был убит.
На первый взгляд здесь просматривался мотив: убрали соперника. Но в том-то и дело, что Комаров не был соперником ни одному из кандидатов в губернаторы, представляющих куда более мощные общественно-политические силы - от "Нашего дома - Россия" и КПРФ до ЛДПР и "Яблока". Он никому не был
соперником, потому что даже при самых оптимистических прогнозах его шансы пройти во второй тур выборов были равны нулю.
Нулю. Где здесь мотив?
А убийство было очевидно заказным. И выполнено профессионалом. Пистолет скорее всего с глушителем. Потому что соседи ничего не слышали, а было-то всего лишь начало шестого. Попадание с шести-семи метров точно в основание
черепа в осенних сумерках и при слабом свете лампочки над крыльцом. Контрольный выстрел опять же. Ствол, правда, не бросили. Но это вовсе не говорило о том, что работал любитель. Чтобы забрать с собой ствол, у исполнителя могло быть много разных причин.
Уважительных, если здесь можно употребить это слово.
К определению "чрезвычайно странное заказное убийство" я пришел довольно быстро. А вот следующий логический шаг дался мне гораздо трудней. Но я его все-таки сделал.

Предварительное убийство.

В самой этой формуле была несвершенность. Или недовершенность. Словесная неточность определения меня не смущала. Меня смущал смысл. Предварительность подразумевает завершение. Или сначала продолжение и только
потом завершение.
Предварительное убийство.
Промежуточное убийство.
Окончательное убийство.
Да не мерещится ли мне все это в тумане медленно остывающей и переходящей в зиму Балтики, древнего Варяжского моря, все пространство над которым густо насыщено прошлым - недавним, давним и очень давним?
Как Москва, над разгуляями и лубянками которой все еще словно бы звучат колокольцы загульных купеческих троек, бодрые марши физкультурных парадов и ночные моторы энкавэдэшных "воронков".
"Там, где неизвестность, предполагай ужасы".
Я часто вспоминаю эту надпись на полях старинной русской лоции, которую когда-то, очень давно, увидел в Ленинградском военно-морском музее. И запомнил. И правильно сделал, потому что мореплаватели в стародавние времена понимали кое-что в жизни. Не меньше нашего. А может, и больше.
И еще я накрепко запомнил правило, которое вдалбливал в нас инструктор на курсах выживания: "Забрался в болото - вернись по старому следу".
Похоже, пришло время мне это сделать. Вернуться к началу. И вновь - мысленно - пройти путь, который привел меня в город К. Пройти, не беззаботно сбивая прутиком головки одуванчиков, а всматриваясь в каждую мелочь.
Чтобы понять.
Что понять?
А хрен его знает!
Ну, хотя бы вот что: как я оказался втянутым в это дело?

II

По обе стороны от КПП, по всему периметру трехметрового забора из серых бетонных плит весело трепыхались на свежем октябрьском ветерке флажки с российским триколором. Такое же трехцветное полотнище реяло и над плацем. Так что слово "краснознаменное" в полнопарадном титуле моего училища
выглядело неким анахронизмом. Или архаизмом. Как и слова "ордена Октябрьской революции", а равно имени всесоюзного старосты.
Если бы все эти исторические прибамбасы убрать, осталась бы суть: "Высшее командное училище ВДВ". Воздушно-десантных войск. Не убрали, однако. Верность традициям? Ну, традиции - это традиции. Какими бы они ни были. Все лучше,
наверное, чем никаких. Остались же "Московский комсомолец" и "Комсомольская правда". Да и "Правда" осталась. С уточнением "Правда-5". Четыре "правды" незаметно проехали. Как ночные Клин, Дмитров, Тверь и Бологое на "Красной стреле". Прокемарили под стук колес. А тут уже и чай несут.
Или "стрела" уже тоже не красная, а трехцветная? Не знаю, очень давно не ездил.

Альма-матер, в общем.

"Краснознаменное... ордена... имени..." имеет честь пригласить Вас на военно-спортивный праздник, посвященный 50-летнему юбилею училища".
Надо же, вспомнили. С чего бы? Ни разу не вспоминали. Правда, с момента моего поступления в училище до сего дня круглых дат не было. 40-летие было в 87-м, я как раз среднюю школу заканчивал. По два раза в неделю ездил из своего Затопина в Долгопрудный на вечерние подготовительные курсы в физтех. Три часа туда, три обратно. И думать не думал ни о каких краснознаменных. На вступительных экзаменах набрал 19 баллов из 20. Только одну ошибку сделал в сочинении в слове "участвовать". Или "учавствовать"? Точно: "участвовать".
Так с тех пор каждый раз на этом слове и запинаюсь. Конкурс, однако, прошел. Но тут события развернулись неожиданным образом. Когда батя узнал, что я стал студентом такого шибко научного вуза, на радостях он слегка. Это самое. На три недели. В самый разгар силосования. И уж в какой дружбе он ни был с
тогдашним председателем колхоза Семеном Фотиевичем Бурлаковым, а все же пришлось тому разжаловать батю с начальника кормоцеха в старшие скотники. А там уж совсем недалеко было и до родовой нашей профессии, от которой и
фамилия наша пошла - Пастуховы.
Почтенная профессия. Уважаемая в деревне. Но сыну с нее шибко научное образование не дашь. И потому не прошло и трех месяцев, как я оказался не в Большой физической аудитории в Долгопрудном, а километров на сто подальше. И в такой же вот солнечный, чуть морозный и ветреный октябрьский денек уже бухал кирзой по этому вот самому плацу и с остервенением рявкал: "А для тебя! Р-радная! Есть почта! Пал-левая! Пращай, труба зовет! Сал-даты! В пах-ход!"
Только флаг над плацем был тогда соответствующим названию училища.
Красным.
"Имеет честь пригласить..."
Сначала я не хотел ехать. Ни к чему это. Только душу зря бередить. Но тут взбунтовалась Ольга. Неужели тебе не хочется повидать однокурсников? И вообще. Мы скоро мхом зарастем. У тебя уже стружка из ушей торчит. В этом роде.
Насчет мха это была, конечно, чистой воды гипербола. А насчет стружки не очень. В стружке и в древесной крошке я был с головы до ног. Третий день пытался наладить шипорезный станок. Нашей, отечественной конструкции. Дурак платит дважды. Правильно однажды какие-то японцы сказали: "Лучшее у вас - дети. А все, что сделано руками, ужасно". Про СССР сказали. Но Россия недаром правопреемница этого новоявленного исторического архаизма. Или анахронизма. А насчет однокурсников...
Конечно, очень бы мне хотелось повидаться с ребятами. Были, однако, сомнения, что мне это удастся. Были, к
сожалению, были.
Но тут и Настена мать поддержала, запрыгала: ура, едем!
Поодиночке-то я с ними справляюсь, а с двумя - трудновато. Ну, я не стал и пытаться. Едем так едем.
В общем, приятно, конечно, побриться не наспех, а с чувством, с толком фирменным "жиллетом", надеть хороший костюм, сесть в хорошую машину и катиться по свободному воскресному шоссе, высушенному ночным морозцем. Всем
вместе. Не так уж часто это бывает.
Часа через два мы свернули с Ленинградского шоссе, прошелестели гудьировскими шинами по бетонке, разрезавшей сосновый бор, и влились в праздник.
Веселое трепыхание маленьких триколоров на ограде, гостеприимно распахнутые ворота КПП. Легковушки, автобусы, нарядно одетый люд: родители, друзья, невесты. Не все, конечно, невесты, но все равно приятно. У мамаш пудовые сумки в руках - подкормить курсантиков. У папаш и дружков тоже кое-что имеет быть. А у прапоров на вахте глаза волчьи и словно бы песок на зубах скрипит. Ну, не ваш это день, ребята, не ваш.
Ясно, что начальство училища решило совместить празднование краснознаменного юбилея с присягой салабонов. Приятное с полезным.
Я поставил свою тачку в ряд "жигулят" и "волжанок", мы смешались с толпой. На входе стояла группа старших офицеров при полном параде и встречала гостей. Узнал я только двоих. Один - начальник училища, генерал-лейтенант Нестеров. Я учился на втором курсе, когда он пришел к нам
после Афгана, отлежав больше года в госпитале. И хотя с тех пор прошло почти десять лет, на его худом лице все еще словно бы сохранялся афганский загар. Как будто не от солнца, а от пороховой гари пополам с пылью.
Другого, полковника Митюкова, я предпочел бы вообще не узнавать. Но невозможно было забыть его ряшку, похожую на поросячью задницу. Как и его коронную фразу, с которой он начинал свой курс: "Научный коммунизм - это стройная система
знаний". Собственно, это и все, что я знаю о научном коммунизме. Но знаю основательно. В мое время Митюков был замполитом и бессменным секретарем партбюро, а как его должность теперь называется, я не знал. И знать не хотел. Но как раз он-то заметил меня, узнал и окликнул:
- Пастухов! А ты почему не в форме?
Я вообще-то не гордый, меня все в деревне зовут на "ты". Но все же есть какие-то границы, которые, по-моему, переступать не следует. Полковнику Митюкову, в частности. Поэтому я приветливо улыбнулся и ответил:
- Здравствуйте, полковник. Извините, не узнал вас. Я был уверен, что вы давно уже генерал.
Вот так. Умылся?
Ольга укоризненно на меня посмотрела. Я сокрушенно развел руками. Ну, неблагородный я человек. Сам знаю. Борюсь с собой. Упорно. Но пока безуспешно.
- А в штатском я по очень простой причине, - продолжал я тем же светским тоном. - Видите ли, меня - как бы это получше сказать? - вышибли из армии без права на ношение формы. И на получение пенсии. Даже не знаю, что обиднее.
- Вышибли? - удивился он. - Ты же был капитаном! Уже через три года после выпуска!
- Через два.
- Надо же, - равнодушно посочувствовал он. - А чем теперь занимаешься?
- Да так, кручусь по мелочам. Разрешите, полковник, представить вам мою жену. Познакомься, Ольга. Это полковник Митюков, я тебе о нем много рассказывал. Доктор исторических наук. Он читал нам научный коммунизм. Это был мой самый любимый предмет. После строевой подготовки.
- Кандидат, - поправил Митюков и переключил внимание на Ольгу. - Очень приятно познакомиться. Мне знакомо ваше лицо. Я мог вас где-нибудь видеть?
- Запросто, - сказал я. - В Большом зале консерватории.
- Вы певица?
- Да ну, что вы, - снова вмешался я. - Обыкновенная деревенская домохозяйка. Хотя по профессии музыковед.
- А ты обыкновенный деревенский плотник, - парировала Ольга.
Я решительно возразил:
- Ничего подобного. Столяр.
- Это, наверное, большая разница? - не без иронии предположил Митюков.
- Принципиальная, - подтвердил я. - Как между полковником и генералом.
И снова виновато глянул на Ольгу. Ну вот такая я сука. Нужно было смотреть, за кого выходила замуж. Я и тогда не притворялся выпускником дипломатической академии.
- Не обращайте на него внимания, его шутки далеко не всегда удачны, - проговорила Ольга и с улыбкой прикоснулась рукой к локтю Митюкова. Эдак доверительно. Как бы умоляя о снисхождении. Рукой в белой лайковой перчатке по локоть. Выпростанной из-под небрежно наброшенного на плечи норкового полупердяйчика. Когда этот шнурок из бутика хотел мне сообщить, сколько это стоит, я не стал слушать. Дал ему кредитную карточку "Виза" и сказал: "Сунь ее куда следует, а мне ничего не говори. Вообще ничего. Понял? Может, мне повезет и я так до конца жизни этого не узнаю. Потому что покупать такие вещи - грех. Как чревоугодие. А оно, между прочим, в православии считается самым тяжким грехом. Вторым после уныния".
Он понял. И Митюков, судя по его физиономии, понял. Он взглянул вниз, на Настену, которая деловито посыпала песочком его сверкающие штиблеты, и не слишком естественно улыбнулся.
- Какое прелестное дитя! Вся в маму! И как нас зовут?
Прелестное дитя посмотрело на него снизу и спросило:
- А у вас автомат есть?
- Нет, - честно признался Митюков.
- А у папы был, - сказала Настена и потеряла к нему всяческий интерес.
Полковник повернулся к начальнику училища и отрекомендовал ему Ольгу. А затем небрежно представил меня:
- Ее супруг. Пастухов, наш выпускник.
При этих словах какой-то довольно молодой штатский в коротком светлом плаще, стоявший рядом с генерал-лейтенантом, быстро взглянул на меня и тут же отвернулся, продолжая созерцать праздничную толпу, вливавшуюся через ворота на территорию училища.
Нестеров суховато-любезно поклонился Ольге и протянул мне руку:
- Здравствуйте, Сергей Сергеевич. Спасибо, что приехали.
- Спасибо, что пригласили, - ответил я. - Вы что, всем выпускникам разослали приглашения? Не боитесь, что места не хватит?
- Нет, только тем, кто закончил училище с отличием.
- Тогда хватит, - сказал я.
Он хмуро покивал:
- Что делать! Такова жизнь.
- Да, - согласился я. - Такова.
Тут в ворота училища вкатились три черные "Волги", утыканные антеннами, младшие офицеры кинулись к ним открывать дверцы, а начальствующий состав с приличной неспешностью двинулся встречать высоких гостей.
Только штатский, который стоял рядом с начальником училища, остался на месте. Будто это его не касалось. И может быть, действительно не касалось. А что, интересно, его касалось?
Мы снова влились в праздничную толпу. Ольга внимательно посмотрела на меня:
- Ну? В чем дело?
- Что про что?
- Про то. "Такова жизнь". Какова?
- Ты же сама слышала. Такова. Боюсь, не удастся мне встретиться с однокашниками. Из нашего выпуска красные дипломы получили шестеро. Трое в Чечне остались. Один в Абхазии. И один в Таджикистане.
- Как - остались?
- Ну как. Насовсем.
Она помолчала и предложила:
- Хочешь уехать?
- Почему? Раз приехали на праздник, давай праздновать. Ты же хочешь посмотреть, как я жил?
- Очень, - сказала она. - Да, очень.
Пока готовилась торжественная часть, я показал Ольге казарму, в которой прошли лучшие годы моей молодой жизни, кухню, на которой тоннами чистил картошку по нарядам вне очереди. Правда, сортир, который драил по тем же нарядам, показывать не стал. Зато с особенным удовольствием показал "губу", обитель размышлений.
- Ты сидел на "губе"? - поразилась Ольга.
- Здравствуйте. Какой же нормальный человек не сидел на "губе"?
- И часто?
- Сейчас точно скажу. Сколько у Бетховена симфоний?
- Девять.
- Правильно, девять. На все девять у нас был абонемент в Зал Чайковского. И еще одна симфония Малера. Очень длинная.
- Пятая.
- Возможно. Хорошая симфония. Но явно затянута. Я опоздал из увольнения ровно на два с половиной часа. Десять "губарей" получается, так? И еще была симфония Гайдна. Где музыканты свечи гасят. Закончил свою партию, погасил свечу и тихонько ушел.
- "Прощальная".
- Она самая. Очень красивая симфония. Я вспоминал ее ровно семь суток.
- Семь суток?!
- А как ты хотела? Это была четвертая самоволка за месяц. Мог и под трибунал загреметь.
- В ту ночь ты первый раз остался у меня.
- Об этом я тоже вспоминал. Семь суток и всю остальную жизнь. И сейчас вспоминаю, - добавил я.
В общем, удалось мне ее отвлечь. Мы посмотрели торжественную часть, поаплодировали приветствию президента, которое огласил какой-то сановный штатский валуй, из тех, что прикатили на черных "Волгах", посмотрели присягу и парад салабонов. Потом объявили перерыв, и на курсантиков набросились мамаши, впихивая в их желудки содержимое сумок. Папаши наверняка пытались зарядить чад и другим припасом, покрепче. И если кто дрогнул, то я тому не завидую. Прапоры, они народ терпеливый. Как крокодилы. Своего часа дождутся.
Потом действие переместилось на стадион, где старшекурсники показывали свое мастерство. Пока они выкладывались на штурмовой полосе, а потом под ахи, охи, визги и аплодисменты зрителей крушили ребрами ладоней кирпичи, ломали доски и швыряли друг друга оземь, как цыган шапку, я попытался собраться с мыслями.
В самом факте персонального приглашения меня на этот праздник молодости, силы и красоты не было ничего необычного. Среди публики я заметил нескольких знакомых ребят с младших и старших курсов - одного майора, трех или четырех капитанов, пару старлеев. Наверное, и они закончили училище с
красными дипломами.
То, что меня сразу узнал Митюков, тоже было нормально. Уж ему-то я крови попортил. А сколько он мне - об этом и не говорю. И даже то, что меня узнал Нестеров, было, в общем, вполне объяснимо. Тем более что Митюков меня представил, хоть и через губу. Другое было необъяснимо. Каким образом
Нестеров мог вспомнить, что мое имя Сергей? Да не просто Сергей, а Сергей Сергеевич. Училище ВДВ - не то место, где к курсантам обращаются по имени или по имени-отчеству. "Курсант Пастухов, три наряда вне очереди!" "Есть, товарищ сержант!" "Курсант Пастухов, в следующий раз я не смогу спасти вас
от трибунала. И вряд ли захочу. Вы все поняли?" "Так точно, товарищ генерал-лейтенант!"
Сергей Сергеевич. Это просто узнать. Нужно всего лишь затребовать из архива училища мое личное дело. Не проблема. Но чтобы его затребовать, нужно иметь для этого какую-то причину.
Какую? С каких фигов начальнику училища интересоваться личным делом давно выпущенного курсанта, да к тому же уволенного из армии вчистую? Об этом он, кстати, не знал. Или знал?
Поднакапливалось вопросов.
А главное - этот штатский.
Лет тридцати пяти. Вряд ли больше. Среднего роста. Плотный. Но не тяжелый. Не накачанный, как бычок. Черные, с ранней проседью волосы. Короткая стрижка. Жестковатое лицо. Давний белый шрамик на лбу, над левым глазом. Хорошо, видно, кто-то ему врезал. Левая бровь чуть изломана этим же шрамиком. От этого на лице постоянное словно бы слегка насмешливое выражение. Светло-серый приличный костюмчик. Голубоватая рубашка, аккуратный галстук в тон. И что важно - несуетность. Человек, который знает себе цену. И цена эта, видно, немаленькая. Все нормально, в общем-то.
Кроме одного. Не нравятся мне такие штатские, которые смотрят не на Ольгу, а на меня. И при этом скрывают, что смотрят. И очень даже умело скрывают. Он смотрел на меня затылком.
Ладно. Как любит говорить один мой знакомый хирург, экс-капитан медицинской службы Иван Перегудов по прозвищу Док: понаблюдаем.
Ольга повернула ко мне раскрасневшееся от свежего ветерка и азарта лицо:
- А ты тоже умеешь кирпичи разбивать?
- Конечно, умею.
- Рукой?!
- Зачем рукой? Кирочкой. Такой молоток с плоским концом. Ну, видела, когда я фундамент выкладывал.
- А рукой? Как они?
- Когда-то умел. А сейчас вряд ли.
- А доски ломать умеешь? Тоже рукой?
- Доски я предпочитаю пилить. Пилой. И лучше электрической.
- Да ну тебя! - засмеялась она и снова уставилась на современных гладиаторов.
И даже Настена повизгивала от восторга.
О, женщины!
Я присмотрелся к тому, что происходило на стадионе. Ну, неплохо ребята работали. Старательно. И двигались грамотно. Только один был на порядок выше. И с ходу даже не скажешь чем. Очень хорошо уходил. Просто чуть смещался, и эти бычки свистели мимо него. Ему оставалось только слегка подкорректировать их свободный полет. Он явно всех переигрывал и уверенно набирал очки. И главное - не работал на публику. Просто работал. А публика ревела от восторга при каждой яростной атаке бычков. Правильно, наверное, говорит один мой знакомый актер, в прошлом старший лейтенант спецназа Семен Злотников по прозвищу Артист: публика дура.
- А теперь - гвоздь нашей программы! - объявил судья-капитан тоном циркового шталмейстера. - Бои на звание "рейнджер года"! Прошу всех перейти вон туда, к кирпичной стене, там я вам все объясню! Такие бои можно увидеть только в двух местах: у нас и в Техасе!
Надо же. А я-то думал, что этот аттракцион давно прикрыли. Нет, оказывается.
- Что такое рейнджер? - поинтересовалась Ольга, пока мы вместе с публикой переходили с трибун стадиона к развалинам на заднем дворе гарнизона.
- Так в Америке раньше называли конных полицейских, а теперь называют коммандос. Ну, Чак Норрис, кто-то там еще. Раз в год в училище устраивают соревнования на звание лучшего рейнджера. Как в Техасе. А чем мы хуже?
- Какие соревнования? - встряла Настена. - Вроде как форт Байярд?
Юное телевизионное поколение.
- Сейчас вам все подробно расскажут, - пообещал я.
Пока капитан довольно толково объяснял почтеннейшей публике правила игры, я отыскал пролом в кирпичной стене и заглянул внутрь.
Когда-то давно здесь была свиноферма подсобного хозяйства училища. Блок из рыхлого от времени силикатного кирпича длиной метров в сто и шириной метров в двадцать. Когда я поступил, ферма уже несколько лет не функционировала. Почему-то свиньи дохли, как осенние мухи, все разом. Уж кого только не вызывали: ветеринаров из московской "тимирязевки", знатных свиноводов с ВДНХ. Без толку. В конце концов ферму построили в другом месте, а эта понемногу разваливалась, портя вид военного городка и вызывая
неудовольствие инспектирующего начальства. Вышел приказ: снести это безобразие к чертовой матери. Стропила и деревянные переборки попросту выжгли, приступили уже к стенам, но тут кого-то осенило. Ну, если говорить без ложной скромности, - меня. На этот раз скромность можно отбросить,
потому что за свою догадливость я едва не оказался в дисбате.
В те годы видаки были даже на гражданке большой редкостью, но училищу повезло: какие-то шефы премировали нас японским "Фунаем" за наши подвиги на ихней картошке. Видак приставили к телевизору в клубе, и пошла такая ночная жизнь, что за первый месяц пьянство среди курсантов снизилось в четыре раза.
Среди кассет попался и фильм про это дело, про соревнования рейнджеров. Смысл их был в том, что рейнджер с кольтом на изготовку должен пройти какое-то расстояние, при этом перестрелять всех гангстеров на пути и самому не подставиться. И не подстрелить какого-нибудь случайного прохожего,
почтальона или домохозяйку. Причем все фигуранты возникали неожиданно: они были нарисованы на фанерных силуэтах и выскакивали, как чертики. То ли на пружинах, то ли их кто-то за веревки дергал. Выигрывал тот, кто доберется до цели быстрей других без условных дырок в собственном организме и без случайных жертв.
И пошло-поехало. На фанерках изобразили вероятных противников. Кто в те романтические восьмидесятые был вероятным противником? Ну, "зеленые береты" США. "Краповые береты" Ее Королевского Величества. Десантники фээргэшного
абвера. Французские легионеры. А, вот кто еще - израильские коммандос. Еще двух япошек изобразили в виде ниндзя. И штук пять-шесть случайных прохожих, в том числе двух полицейских непонятной национальной принадлежности, но со звездами американских шерифов. Причем один из них появлялся с обнаженным кольтом. От него нужно было просто уйти в развалины и не дай Бог подстрелить - сразу пятнадцать очков долой.
Сначала стреляли из учебного просверленного ПМ. Как дети, языком: "Бах! Бах!" Надоело это дело быстро, слишком много возникало споров: успел - не успел. Уломали начальство выдавать нам холостые патроны. Пошло веселей, но
творческая мысль продолжала работать. Наточили резиновых пуль. Ну, тут уже про видак совсем забыли. На наше счастье, Митюков в ту пору был в академическом отпуске на предмет написания докторской диссертации по насущным проблемам научного коммунизма в преломлении к идеям перестройки,
прежний начальник училища болел, а начальник штаба, сорокалетний подполковник Могилевский, сам так втянулся в эту забаву, что самым жлобским образом, нагло злоупотребляя своим служебным положением, норовил встрять без очереди. И встревал.
В общем, когда какая-то сука все-таки настучала и появились поверяющие, они обнаружили, что курсанты доблестного краснознаменного и орденоносного имени всесоюзного старосты не по мишеням резиновыми пулями лупят, а друг по другу, катаясь в сухом свинячьем дерьме и маскируясь всяческим подсобным материалом. И как мы ни убеждали инспекторов, что делается это исключительно в интересах повышения боевой подготовки и что стреляем мы до минимума уменьшенными пороховыми зарядами, а на головы надеваем мотоциклетные шлемы (что было, конечно же, полной туфтой), Могилевского как начальника штаба, меня как главного закоперщика и еще двух комвзводов засунули на "губу" и стали готовить дело к передаче в военную прокуратуру.
Но тут начальником училища назначили Нестерова, он приказал продемонстрировать ему все наши игры и сказал, что так-перетак, а дело это полезное, и если бы ребята перед Афганом проходили такие же тренировки, то цинков под шифром "груз 200" было бы намного меньше. Через неделю по его приказу снабженец привез откуда-то четыре автомата для пентбола и такие запасы пуль с красной краской, что их хватило до моего выпуска и еще осталось. А поскольку пентбольные автоматы были все же оружием вшивеньким,
мы с благословения Нестерова приспособились заряжать пулями с краской табельные "Макаровы" и ТТ. Так что условия, в которых проходили наши игры, заметно приблизились к боевым.
И как знать, не выручило ли это многих из нас, когда на нашу долю выпала Чечня. Меня-то уж точно выручило.
Когда Митюков, закончив труды праведные по обогащению научного коммунизма и получив их объективную оценку в свете событий августа 91-го, вернулся к исполнению служебных обязанностей, его чуть кондрашка не хватила
от этих нововведений. Он начал было со страшной силой писать, но прежние ответственные адресаты в ГлавПУРе исчезли вместе с ГлавПУРом, иных адресатов не объявилось, и он сообразил, что выгодней поддержать новый опыт обучения
молодых офицеров-десантников, чем подставлять себя под тяжкую длань бывшего афганца генерала Нестерова. Единственное, с чем он не мог смириться, так это с тем, что игра, как ни крути, была все же американская, блин, и никаких
аналогов ей в русских молодецких забавах не усматривалось. Я хотел ему подсказать, что есть вполне национальное российское развлечение, которое называется "гражданская война", но решил не осложнять себе жизнь. Как-то не
улыбалось мне оставаться без увольнительных, а эту пакость он всегда мог мне устроить.
С тех пор свиноферма преобразилась. Нарыли окопчиков, натаскали бетонных блоков, приволокли два списанных танка и три БТРа. Ну, Грозный и Грозный после первого штурма. Или, может быть, какой-нибудь Кандагар, где мне побывать не пришлось, а генералу Нестерову очень даже пришлось.
Полигон со всех сторон обнесли высоким забором, снаружи приспособили приступочки для зрителей, оборудовали НП для судей за толстым стеклом, наладили механику для мгновенного появления мишеней. В общем, сделали все по
уму. В пристроенной каптерке хранились отпечатанные в типографии силуэты-мишени. Они меня и заинтересовали: кто же нынче у нас вероятный противник?
Коллекция наводила на глубокомысленные размышления. Никаких тебе "зеленых беретов", никаких еврейских штурмовиков. Лица кавказской национальности всевозможных видов и одеяний, исламские террористы с клетчатыми, как у Арафата, платками на шеях и головах. Боевики ИРА в темных
беретах. Какие-то финно-угорские подозрительные типы. Ну, и случайный народ - милиционеры, пожарники, просто прохожие.
Да, негусто у нас, оказывается, с предполагаемым противником. Если так и дальше пойдет, нужно будет печатать афишки с шахтерами и монтерами. Вот и реформируй тут армию, о чем столько разговоров идет. А как ее реформировать, если противника нет? Эти недавние дела насчет расширения НАТО на Восток - может, это и есть попытка хоть как-то обозначить неприятеля и тем самым придать ускорение военным реформам?
Размышлениям на эту тему я и предавался, пока судья-капитан давал пояснения и шли первые бои. Публика вела себя, как на футболе. Советы так и сыпались сверху на игроков: "Там он, за танком!", "Не гуляй туда, Жора!", "Миха, гаси его, гаси!"
Судья сделал несколько попыток навести порядок, но в конце концов только рукой махнул.
На благоустроенных трибунках возле щита судьи разместились Нестеров, Митюков и чины из Москвы. Там же был и штатский, на которого я еще раньше обратил внимание. Краем глаза я заметил, как он что-то сказал на ухо Нестерову, тот с некоторым недоумением вздернул брови, потом наклонился к
судье и что-то ему приказал. Тот не понял. Генерал растолковал. Понял.
После финального боя, в котором, как я и предполагал, победил тот самый понравившийся мне парнишка, судья неожиданно объявил в матюгальник:
- Дорогие друзья! Только что мы приветствовали лучшего рейнджера нынешнего года. Такой успех выпадает нашим курсантам только раз в жизни. Нет ни одного человека, который стал бы рейнджером дважды. Но!
Твою мать. Только этого мне не хватало. Как чувствовал - не нужно было сюда ехать. Но это, пожалуй, вряд ли что-нибудь изменило бы. Это я уже понимал.
- Но есть человек, который сумел стать лучшим рейнджером три раза, - июньским соловьем разливался судья. - Три, друзья мои! Вы не ослышались! Три года подряд был лучшим из лучших выпускник нашего славного училища,
молодой офицер-десантник Сергей Пастухов! И он сейчас среди нас! Поприветствуем его!
Сука ты, капитан. И больше никто. Я встал. А что было делать? Раскланивался, как клоун.
Ольга и Настена вместе со всеми восторженно аплодировали и гордо поглядывали по сторонам.
Ну, женщины!
Судья поднял руку, требуя тишины. Трибуны нехотя угомонились.
- Дамы и господа! - продолжал он. - У меня есть для вас прекрасный сюрприз. Вот здесь, рядом со мной, сидит еще один выпускник нашего замечательного училища. Правда, пятнадцать лет назад, когда он получил диплом и первый офицерский чин, еще не было этого полигона и конкурс на
звание лучшего рейнджера не проводился. Но он прошел другую школу в горячих точках и стал одним из самых опытных офицеров-десантников. Разрешите представить - подполковник Александр Егоров! Аплодисменты, друзья мои, аплодисменты!
Этот долбаный капитан явно ошибся в выборе профессии. Ему бы в ведущие какого-нибудь телешоу.
Штатский со шрамом встал и раскланялся. Подполковник, значит. Неплохо для его лет. Очень даже неплохо.
- Сегодня мы видели бои наших лучших курсантов, - выпевал судья. - А хотите увидеть бой настоящих профессионалов?
- Хотим! - вразнобой загудела публика.
- Не понял! - объявил капитан. - Хотим или не хотим?
- Хотим! - дружно грянули в ответ.
- Теперь понял. Тогда давайте попросим Сергея Пастухова и Александра Егорова показать нам, что такое настоящий бой! Попросим, друзья мои, попросим!
И сам захлопал, показывая пример.
Вот это и называется - попасть в расклад. И не отнекаешься. Все равно уломают. И получится, что кокетничал.
Поэтому я без спора отдал Ольге свою "сейку" и бумажник (на всякий пожарный, чтобы в каптерке не сперли) и вместе с моим нежданным соперником направился в раздевалку. Начальник вещсклада, старшина Сан Саныч, который служил здесь едва ли не с момента создания училища, выдал нам камуфляж, спецназовские ботинки с высокой шнуровкой и черные вязаные шапки типа "ночь" с прорезями для глаз. Егоров переоделся быстрей меня, кивнул: жду. И вышел из раздевалки.
- В каком году он закончил нашу школу? - спросил я у Сан Саныча. Для того и тянул с переодеванием, чтобы спросить.
- Ни в каком, - буркнул тот. - Я его первый раз в жизни вижу.
- Точно?
Сан Саныч даже не посчитал нужным ответить. А я не стал переспрашивать. Уж если он сказал, что видит этого типа первый раз в жизни, так оно и есть. Он мог пожаловаться на печень, источенную местной самогонкой во время борьбы за всеобщую трезвость, но на память он пожаловаться не мог. Он даже мой
размер не спросил. Может, конечно, на глазок прикинул. Но вполне возможно, что помнил. А у Егорова, кстати, спросил.
Когда мы подошли к судейской трибуне, судья объявил:
- Сейчас участники боя выберут оружие!
На столе было разложено штук пять ТТ, "Макаровых" и даже невесть откуда появившиеся в арсенале училища две "длинные девятки" - "Беретта-92Р8", которую лет десять назад американцы приняли на вооружение, переименовав в М9. Я не смог отказать себе в удовольствии побаловаться такой классной игрушкой и взял "беретту". Егоров последовал моему примеру.
Капитан объявил: первый этап - проход через "опасную зону". Второй этап - собственно бой. На каждый этап участникам выдается по восемь патронов.
По жребию первым в зону вошел Егоров. Шестнадцать минут. Неплохо. И всего пять штрафных очков. Не успел выстрелить в моджахеда с ручным пулеметом, но успел увернуться. Очень неплохо.
Я прошел зону за тринадцать минут, но с пятнадцатью штрафными очками: пристрелил мента, который выскочил на меня с пистолетом. Я был уверен, что пристрелил этого мента правильно, но не стал спорить. Ну, проиграл первый
тур. На втором отыграюсь.
Перед вторым туром судья перезарядил наши "беретты", вставил по новой обойме. Мне выпало входить в зону с дальнего конца, Егорову с ближнего. Перед тем как нам разойтись, он приостановился и негромко сказал мне со
странноватой усмешкой:
- В обоймах по одному боевому патрону. Не первый и не последний. Учти.
После чего натянул на голову "ночь" и скрылся в проломе.
Первым моим движением было разрядить пистолет и проверить обойму. Но правилами это запрещалось: участник боя должен помнить, сколько в его магазине осталось патронов. Вообще-то плевать я хотел на все правила. Но тут происходило что-то не совсем обычное и мне совершенно непонятное. А я не
люблю, когда чего-то не понимаю. И не было другого способа выяснить, что к чему, кроме как принять участие в игре по навязанным мне правилам.
Я не стал натягивать "ночь". В случае чего отмоюсь. А кое-какие преимущества мне это давало.
Ударом гонга судья подал сигнал к началу боя. И я сразу услышал выстрел. Он был явно неприцельным - между нами лежал еще весь полигон. Значит, первый заряд он истратил впустую специально: я могу решить, что второй боевой. Напрягает, сука. Ну, напрягай, напрягай.
У меня и мысли не возникло последовать его примеру. Во-первых, не верил я, что в обойме есть боевой патрон. Смысл? Он меня хочет убить? На глазах у полутора сотен зрителей? Теоретически это было вполне возможно. Ну, случайно попался среди учебных боевой патрон. Мало ли, все бывает. Даже в школах иногда вместо бутафорских оказываются боевые гранаты, о таком случае однажды в газетах писали. Но на кой хрен ему меня убивать? А мне его - тем более. Значит, проверка по форме 20. На вшивость.
Ладно, поглядим, у кого как с этим делом. Я нырнул под танк, проскользнул между бетонными блоками, сделал еще пару перебежек, заходя ему в тыл. И тут же ощутил все преимущества от того, что не натянул "ночь". Сверху на меня обрушился хор советчиков:
- Справа он, справа! За бэтээром сидит! К тебе ползет! Сейчас побежит! Стреляй, Серега, стреляй!
И так далее. За меня болели. Всегда болеют за того, кто не прячет лица. Как в старинных рыцарских поединках: с открытым забралом. Эти бесплатные советы мне, конечно, ничуть не помогали, но ему мешали - и здорово. Я подобрал какую-то палку, надел на нее "ночь" и лишь чуть-чуть, на полсекунды, высунул из-за укрытия. Тут же грохнул выстрел - в край "ночи"
плюхнуло красным. Публика зааплодировала. Я сменил позицию и выглянул. Вот оно, егоровское плечо. Рука моя автоматически дернулась, но я для чего-то, не отдавая себе отчета для чего, успел сдержать руку. Через минуту ситуация повторилась. Он меня прокачивал - это было совершенно ясно. А раз так, то и
моя тактика стала ясна. Во-первых, показать, не перебарщивая, что я давно потерял форму. А во-вторых, прокачать его. Конечно, Ольга и особенно Настена огорчатся моему проигрышу, но тут было, похоже, не до мелкого тщеславия.
Этим я и занялся. И уже минут через пять понял, что Сан Саныч совершенно прав: никогда он не учился в нашем "краснознаменном" "ордена" "имени". И, пожалуй, ни в каком другом училище ВДВ. Где же он, падла, учился?
Он еще раз подставился. Тут я понял, что обязан стрелять, иначе он просечет, что я играю с ним в поддавки. Я сделал два выстрела подряд. Долго кому-то придется отстирывать его камуфляжку.
Затем сам подставился. И немедленно получил в локоть. Классный был выстрел, ничего не скажешь.
"Альфа"? Нет, пожалуй. И не "Зенит". "Вымпел"?
Ну надо же! Хорошая школа. Даже очень хорошая.
Публика прямо осатанела. Уже начали болеть за него. Все же Артист не прав. Публика не дура. Публика сволочь. Потому что
всегда болеет за сильного. Пора было и мне что-нибудь оказать. Сначала я обозначился. Он клюнул. Я перекатился за танк. Он выстрелил. Мимо. Третий заряд истратил. И все были с краской - по звуку слышно.
Агрессивен. Это уже кое-что.
Под прикрытием орудийной башни я вполз на корму танка. Он тоже сменил позицию. Ну, а что ты на это скажешь? Я прыгнул с передним сальто. Он не мог не открыться. И открылся. И получил заряд краски как раз в свою "беретту". Краска, конечно, не пуля, пистолет не вышибла, но руку сбила, его заряд ушел в воздух. Второй раз выстрелить он не успел, я уже ящеркой скользил по траншее.
Судья объявил:
- Боец в "ночке" ранен в правую руку, имеет право стрелять только левой.
Вот засранец. Да из чего же он может стрелять? Из пальца? Если бы это была не краска, а 9-миллиметровая пуля, его "беретта" летела бы сейчас со свистом хрен знает куда.
С трибун заорали:
- Судью на мыло!
Понимающий кто-то нашелся.
Ладно, хватит экспериментов. Я начал работать по школе. Грамотно. Но не более того. А он наоборот - максимально активизировался.
Ничего не понимаю. Кто кому и что демонстрирует? Может быть, он кому-то показывает, какой он крутой?
А ведь и в самом деле крутой. Ни единого шанса не упускал. Три заряда у него осталось. А у меня пять. Не верил я, что среди них есть боевой патрон. Не верил ни на грош. А все же давило. А вдруг? Поэтому я и стрелял не на поражение. Хотя пару раз он серьезно приоткрылся. Без поддавков.
Боевой опыт у него, конечно, был. И немалый. Афган, возможно. Или Чечня. Все эти надолбы и траншеи он задействовал так, будто знал их наизусть. Этому ни в какой школе научить нельзя. Перекаты у него были просто на загляденье. Рывки тоже ничего себе. Ну, и реакция, само собой. Только вот вертикаль плохо использовал. А на полигоне было полно разных стеночек. Не говоря уж про бронетехнику.
Интересная мысль, стоит проверить.
А ведь и в самом деле не умеет работать на вертикали.
Я тут я наконец понял, кто он.
Боевой пловец.
Точно.
"Тюлени" - так они себя иногда называют. А иногда - "пираньи".
Ух ты! Это серьезные ребята. Несерьезные там до подполковников не доживают. Не Афган, значит. И не Чечня. Если бы он работал в Чечне, я бы его знал. Какая бы степень секретности ни была, такого специалиста не скроешь.
Обязательно проявится. Пусть не сам, но дела подскажут. В Чечне я всех серьезных ребят знал. И меня знали. И не только наши, к сожалению, но и чеченцы.
Так-так. Боевой пловец, значит. Очень похоже. Йемен, Мозамбик, Ангола. Или Балтика и скандинавские фиорды, где в 80-х вода кипела от таинственных подлодок и прочих неопознанных плавающих объектов. Никакие не ВДВ, выходит.
ГРУ. Сюда-то какими течениями тебя занесло?
Ух, нахалюга! Хотел перехватить меня на противоходе. И чуть не перехватил. Ну, очень хочется ему победить.
- До конца раунда осталось пять минут! - объявил судья.
Хватит, пожалуй. Не было у меня никакого желания растягивать это удовольствие еще и на второй раунд. Хочет победить? Пусть побеждает. Только это нужно сделать чисто. Я и сделал. Рванул через открытое место, оступился и покатился по земле, дотягивая до стеночки. Дотянул. Но он успел высадить в
меня три оставшихся заряда. И все три раза попал. Публика замерла. Вся моя камуфляжка была залита красной пентбольной краской. Краской все-таки. Все-таки краской. Вот сука.
- Бой окончен! - объявил судья. - Победа чистая! Выиграл подполковник Егоров! Аплодисменты победителю!
Аплодисменты были обвальные. Но и свистели тоже. Кого-то я, видно, разочаровал.
Я сел на землю и выпустил в ближний бетонный блок все оставшиеся заряды. Краска, конечно.
Егоров протянул мне руку, помог подняться. Усмехнулся:
- Я пошутил.
- Хорошая шутка, - оценил я и захромал вслед за ним к судейской трибуне.
Пока награждали дипломом и чествовали победителя, Ольга с тревогой ощупывала мою ступню.
- Да ничего страшного, - успокоил я ее. - Просто легкое растяжение.
В душевой я внимательно разглядел своего счастливого соперника. Так и есть. Тело белое, а лицо и шея с глубоким загаром. Не свежим, но въевшимся намертво. Ни следа от плавок. Ну, понятно, не на пляжах же они валяются, а
работают в гидрокостюмах.
- А ты, парень, ничего, - одобрительно заметил он, когда мы одевались в предбаннике. - Этот выстрел с сальто был просто люкс. Ничего, ничего. Честно сказать, я ожидал худшего.
- Где уж нам тягаться с "тюленями"!
Он быстро взглянул на меня:
- О чем это ты?
- Да так, к слову пришлось. Не люблю проигрывать. А вы любите?
Он похлопал меня по плечу:
- Страви давление. Согласен, шутка была не из лучших. Но мне нужно было посмотреть, как ты ведешь себя в нештатной ситуации.
Он так и сказал: "нужно было". Не "хотел", а именно "нужно".
- Посмотрел?
- Посмотрел.
Он протянул мне листок размером с визитную карточку. На нем был телефонный номер.
- Позвони мне по этому номеру. В любое удобное время. Есть разговор.
- Так говори.
- Не сейчас. Извини, дела.
Я пожал плечами и сунул листок в карман. Дела так дела. Интересные они у него, судя по всему. Хотелось бы еще знать,
какие именно.
И уже тогда у меня появилось странное ощущение, что я это узнаю.
Чуть раньше. Или чуть позже.
На выходе нас перехватил запыхавшийся вестовой:
- Пастухова просит к себе генерал-лейтенант Нестеров! Он сейчас проводит начальство и будет в своем кабинете.
- Пока, рейнджер! - кивнул мне подполковник Егоров и направился к черным "Волгам", в которые уже грузились высокие московские гости.

Ольгу и Настену я оставил возле дощатого пятачка в гарнизонном скверике, где наяривал специально приглашенный эстрадный оркестрик и народ разминался кто как умел, а сам направился в кабинет начальника училища, не забывая прихрамывать.
За время учебы в этом кабинете я был всего два раза, и каждый раз не по самым приятным житейским поводам, поэтому и сейчас не ожидал ничего хорошего. Хотя очевидных причин вроде бы не было. Но такое уж свойство у памяти.
В кабинете сидели Нестеров и Митюков с видом людей, покончивших с докучливым, но необходимым делом.
Митюков сразу начал возить меня мордой по столу:
- Опозорил ты нас, Пастухов! В такой день! Не сумел защитить честь училища! А мы так на тебя рассчитывали!
- При чем здесь честь училища? - удивился я. - Егоров тоже наш выпускник.
- Ну, это конечно, конечно, - поспешно согласился Митюков. - Но и от тебя мы ожидали большего. Трижды рейнджер! А так обосрался!
- Слушая вас, я снова чувствую себя курсантом, - сделал я ему комплимент и обратился к Нестерову: - Вы так же считаете?
- С судьей не спорят, - уклончиво отозвался он. - Я бы засчитал тот выстрел с лету.
- А первый тур? - не сдался Митюков. - Скажешь, не просрал? Милиционера подстрелить! А если бы это было в реальной обстановке?
Нужно было, конечно, смолчать. Но почему-то его слова меня зацепили. Я вспомнил, сколько свиданий с Ольгой не состоялось из-за этого говнюка, и не сдержался.
- Прикажите принести сюда афишку с этим ментом, - попросил я Нестерова.
- Зачем?
- Объясню.
- Распорядитесь, - кивнул генерал Митюкову.
Тот скорчил недовольную рожу, но послушно вышел.
- Скажите, Пастухов, почему вы ушли из армии? - спросил Нестеров. - Вы подавали большие надежды.
Я пожал плечами:
- Меня уволили.
- Это я знаю. Но не знаю другого - почему.
- Вы могли бы навести справки.
- Пытался. Никакой информации о вас нет. Только личное дело в архиве Минобороны. Но в нем нет ничего о причинах вашего увольнения. Лишь приказ, подписанный заместителем министра. Формулировка расплывчатая: "За невыполнение боевого приказа". Что произошло?
- Это не мой секрет.
- Вы не хотели бы вернуться в армию?
- Нет.
- Уверены?
- Более чем. Да никто меня и не возьмет. Сами сказали, что приказ подписал замминистра.
- Его уже нет. Как и самого министра. А с новым руководством этот вопрос, думаю, можно будет решить.
- Это вы так думаете? - уточнил я. - Или кто-то другой?
- Я приветствовал бы такое решение, - уклонился он от прямого ответа. - Я бы хотел, чтобы вы служили в нашем училище. Ваш боевой опыт будет очень полезен курсантам.
Я даже засмеялся:
- Извините, но Митюкова с меня хватит на всю оставшуюся жизнь.
- Митюков не вечен.
- Вы ошибаетесь. Это я не вечен. И вы. А Митюков вечен.
- Но вы все же подумайте.
Я пообещал. Просто чтобы не размазывать кашу по столу. Но даже и не собирался об этом думать.
- Если позволите, у меня к вам тоже вопрос. Вас попросили пригласить меня на этот праздник?
Нестеров попытался уйти от ответа:
- Вас бы и так пригласили.
- Но вас просили об этом, верно? Подполковник Егоров?
- Да.
- И он же дал понять, что вопрос о моем возвращении в армию может быть решен? Кто же он такой?
- Этого я не знаю. Меня попросил оказать ему содействие один из высокопоставленных руководителей.
- Министерства обороны? - спросил я.
- Нет. Прошу извинить, но больше ничего я вам сказать не имею права.
- А я больше ничего и не спрашиваю.
Появился Митюков с афишкой, расстелил ее на столе.
- Ну? Что ты хотел объяснить?
- А сами не видите? Посмотрите внимательно на этого милиционера.
- Ну, посмотрел, - сказал Митюков. - И что?
- Вы тоже ничего не замечаете? - обернулся я к Нестерову.
- Нет.
- И в реальных условиях вы не стали бы в него стрелять? - спросил я у Митюкова.
- Разумеется, нет.
- Вам повезло, что обстановка условная. Иначе сослуживцы уже собирали бы деньги вам на венок. Это же ряженый! Неужели не видите? У настоящих милиционеров на шинели по три пуговицы в два ряда. А у этого сколько?
- И вправду! - поразился Митюков. - По четыре. Ну, это просто художник ошибся.
- Может быть. Но в реальной обстановке я не стал бы об этом долго раздумывать.
Нестеров с усмешкой взглянул на озадаченного Митюкова. Потом как-то очень по-светски предложил:
- Я надеюсь, Сергей Сергеевич, вы останетесь на наш небольшой товарищеский ужин? Моим офицерам доставит огромное удовольствие общество вашей очаровательной супруги. И нам с полковником тоже.
- Спасибо, но мы с дочкой. А добираться до дому больше двух часов.
- Отправьте Сергея Сергеевича домой на моей машине, - распорядился Нестеров. Я открыл было рот, чтобы отказаться, но он не дал мне этой возможности: - Мне приятно было увидеть вас, Пастухов. Надеюсь, это не последняя наша встреча. Желаю здравствовать.
- Всего хорошего, товарищ генерал-лейтенант.
- Сейчас уже чаще говорят "господин генерал", - заметил Нестеров.
- Да? В таком случае всего доброго, ваше превосходительство.
Я пожал ему руку и пошел к выходу.
- А твоя нога? - окликнул меня Митюков. - Уже прошла?
Черт. Совсем про ногу забыл.
- Нога? - переспросил я. - В самом деле. Прошла, как видите. Ну да. Надо же!
Нестеров и Митюков переглянулись.
Я обругал себя предпоследними словами. Прокол. Роли нужно доигрывать до конца. Что-то я от мирной деревенской жизни совсем расслабился. Как бы мне это боком не вышло.
Вот еще когда я об этом подумал.
Точно. Еще тогда.

Пока я извлекал Ольгу с Настеной из толпы танцующих, Митюков вызвал к КПП черную "Волгу" и приказал водителю:
- Отвезешь этих господ. И сразу назад. Ясно?
- Так точно, товарищ полковник.
- Отставить, - сказал я.
- Почему? - удивился Митюков.
- Потому что у меня есть машина.
Я вышел за ворота и через две минуты подкатил к Ольге и Настене на своем внедорожнике "ниссан-террано". Про "патрол" была когда-то реклама: "Крепкий, как скала". А про какой-то другой джип: "Мощный, как танк". Так вот все это можно было сказать и про мой "террано". Эдакий с виду скромняга. Но не для тех, кто понимает. Водитель "Волги", судя по всему, понимал.
- Ух ты! - уважительно проговорил он.
До Митюкова тоже дошло.
- Почем брал?
- Около двух с половиной миллионов иен.
- Почему иен?
- В Японии брал.
- Сколько же это на нормальные деньги?
- Штук двадцать. Или чуть больше, - небрежно отозвался я. - Точно не помню.
- Рублей?
- Ну, полковник! Рублей! Баксов, конечно.
Я засунул Настену в салон, передал ее Ольге в руки, потом забрался сам и, помахав Митюкову, выехал из гарнизона, с нечестивым злорадством наблюдая в зеркало заднего вида, как Митюков стоит возле КПП, смотрит мне вслед и ошарашено чешет в затылке.
- Я и не подозревала, что ты такой тщеславный, - заметила Ольга.
Я возразил:
- Я не тщеславный. Я мстительный. Как верблюд.
- Разве верблюды мстительные?
- Еще какие! Попробуй обидеть верблюда. Он тебя обязательно оплюет. Хоть через год.
- Ты переплюнул верблюда. Оплевал бедного полковника через пять лет.
- Бедного? Ты бы видела его дачу на Истре!
- А ты видел?
- Я строил на его даче забор. Еще в бытность салагой.
Некоторое время мы ехали молча. Потом Ольга спросила:
- Ты ничего не хочешь мне объяснить?
- Про что?
- Почему ты проиграл бой этому Егорову?
- И после этого ты говоришь, что я тщеславный?
- Не увиливай. У тебя была возможность попасть в него не меньше трех раз. А ты не стрелял. Я сверху все видела.
- Ну, знаешь! Со стороны всегда все видней.
- Ну хорошо. А зачем ты сделал вид, что подвернул ногу?
- Сдаюсь, - сказал я. - Ему очень хотелось выиграть. А мне на это было в высшей степени наплевать. Не веришь?
- Верю, пожалуй. Но не понимаю. Ты всегда был очень азартный.
- А я и сам не все понимаю, - признался я.
И я действительно не понимал. Практически ничего. А когда начал понимать, было уже поздно.
- Странный он, этот подполковник Егоров, - помолчав километров пять, заметила Ольга. - Чем-то похож на тебя.
- Чем?
- Вы из одной казармы.
Вот этим он меня и купил. Да, из одной казармы. Как я ни злился на него за эту проверку по форме 20, но он мне нравился. Он был свой. Он был из моей прошлой, но не забытой жизни, из которой я был вышвырнут волей паскудно сложившихся обстоятельств. Запах кожи офицерских портупей, оружейной смазки, острый озноб ночных диверсионных рейдов, сама атмосфера насмешливости, постоянных взаимных подначек. Он нес на себе печать этой жизни. И я ему, если честно, завидовал.
Потому и злился.
Подполковник Егоров. Хрен с бугра. Человек, который не любит проигрывать. А кто любит?
Я вспомнил про телефон, который он мне дал, и выбросил бумажку в окно.
Не собирался я звонить по этому телефону.
Нужно будет - сам позвонит. И номер моего сотового узнает. Если нужно.

Я не ошибся. Он позвонил через три дня.

III

"Я, Пастухов Сергей Сергеевич, заявляю, что согласен добровольно, без принуждения, пройти проверку на полиграфе. Мне объяснили процедуру проверки, я не имею возражений по существу ее проведения. Настоящим я полностью освобождаю специалиста, проводящего обследование, от всех претензий и исков с моей стороны в связи с этим и не возражаю против передачи результатов проверки заинтересованной стороне. Мне было разъяснено, что никто не может заставить меня проходить данную проверку. И я могу прервать ее по собственному желанию в любой момент..."
- Снимайте курточку. Садитесь в это кресло. Устраивайтесь поудобней. Этот бандаж - на грудь. Не жмет? Если нужно ослабить, скажите. Этот - на живот. Все нормально? Поднимите правую руку. На средний и безымянный палец
укрепляем датчики. Они замеряют кожно-гальваническую реакцию организма. А теперь попрошу левую руку, средний палец. Этот датчик - для замера температуры и скачков кровяного давления. Вы когда-нибудь проходили обследование на детекторе лжи?
- Нет.
- Объясняю. Сейчас я вам задам несколько вопросов, на которые вы должны отвечать "нет". Независимо от того, правда это или неправда. Только "нет". Вы поняли?
- Нет.
- Пожалуйста, будьте внимательны. Я буду задавать вопросы, самые простые. А вы должны отвечать "нет". Теперь понимаете?
- Нет.
- Сергей Сергеевич, это же очень просто. Вы должны отвечать "нет" на любой мой вопрос.
- Я и отвечаю.
- В самом деле? Прошу извинить. Я не предупредил, что проверка еще не началась.
- Так начинайте.
- Начинаю. Ваша фамилия Пастухов?
- Нет.
- Ваше имя Сергей?
- Нет.
- Вам двадцать семь лет?
- Нет.
- Вы женаты?
- Нет.
- Вашу жену зовут Ольгой?
- Нет.
- Вашу дочь зовут Настей?
- Нет.
- Ей четыре с половиной года?
- Нет.
- Вы живете в деревне Затопино под Зарайском?
- Нет.
- Вы мужчина?
- Нет.
- Вы женщина?
- Нет.
- Ваш рост метр семьдесят шесть?
- Нет.
- Ваш вес семьдесят килограммов?
- Нет.
- Вы шатен?
- Нет.
- Спасибо. Первый тест закончен. Я продолжу вопросы. Вы должны отвечать на них только "да" или "нет". Вам понятно?
- Да.
- Ваша фамилия Пастухов?
- Да.
- Вы курите?
- Нет.
- Вы пьете?
- Нет.
- Вы употребляете наркотики?
- Нет.
- Вы убивали людей?
- Нет.
- Вы умеете убивать людей?
- Нет.
- Вам нравится убивать людей?
- Нет.
- Вы воевали в Чечне?
- Да.
- Вы были капитаном спецназа?
- Да.
- Летом 96-го года вы были на Кипре?
- Да.
- Вы были там для выполнения специального задания?
- Нет.
- Летом прошлого года вы участвовали в ралли "Европа - Азия"?
- Да.
- Вы участвовали в ралли с целью выполнения специального задания?
- Нет.
- Вы участвовали в ралли для собственного удовольствия?
- Да.
- Вы богатый человек?
- Нет.
- Вы бедный человек?
- Нет.
- У вас джип "ниссан-террано"?
- Да.
- Вы купили его за двадцать тысяч долларов?
- Да.
- В деревне Затопино вы строите новый дом?
- Да.
- Это стоит немалых денег?
- Да.
- Вы получили эти деньги за выполнение специальных заданий?
- Нет. Я выиграл их в казино. И хватит, доктор. Это совсем не так интересно, как я думал.
- Но мы еще не закончили обследования. Вы согласились на него добровольно. И подписали обязательство.
- Там сказано, что я могу закончить проверку в любой момент. Я это и делаю. А если господам, которые следят за нами по монитору, хочется меня о чем-то спросить, пусть прямо и спросят. Если захочу, отвечу.
- А если не захотите?
- Не отвечу.
- Кроме полиграфа есть и другие способы узнать правду.
- Можно и мне задать вам вопрос? Отвечайте на него только "да" или "нет". Вам нравится, когда вам угрожают?
- Нет.
- Мне тоже.

IV

В просторном, обставленном современной мебелью кабинете на втором этаже подмосковного военного госпиталя, как раз над комнатой, в которой проходило тестирование на полиграфе, включился микрофон селектора, и голос оператора,
проводившего обследование, спросил: "Разрешите зайти?" Подполковник Егоров вопросительно взглянул на человека в наброшенном на плечи белом крахмальном халате, который, нахохлившись, сидел за письменным столом. Узкий плоский
череп без единого волоска и крупный нос с горбинкой придавали ему сходство со старым, но все еще сильным грифом, грозно сидящим на скале и оглядывающим подвластные ему выси и низины. Ему было немного за шестьдесят, но ни следа
дряхлости не проступало на его хмуром властном лице. На молчаливый вопрос Егорова он лишь коротко покачал головой.
- Вас вызовут, - бросил Егоров в микрофон и выключил селектор. Немного выждал и спросил: - Что скажете. Профессор?
Человек, которого Егоров назвал Профессором, не ответил. Он молчал, углубившись в какие-то свои мысли и не обращая ни малейшего внимания на взгляды, которые незаметно бросал на него подполковник Егоров.
Он впервые увидел Профессора всего две недели назад, когда был срочно вызван в Москву и включен в операцию чрезвычайной, как ему было сказано, важности. Этот человек очень его интересовал, но Егоров старался не выдать своего интереса.
- Что скажете. Профессор? - повторил он и вновь не получил никакого ответа.
Профессор несомненно услышал вопрос, но мысли его были сейчас заняты другим.
Подполковник Егоров догадывался чем. В этот подмосковный госпиталь Профессор приехал из Кремля, после разговора с одним из высших руководителей России. Разговор, как мог судить Егоров, был очень тяжелым, и атмосфера этого разговора, атмосфера того неведомого высокого кабинета словно бы воцарилась и здесь, среди этой современной легкомысленной мебели, высоких зеркальных окон и желтеющих берез на аллеях окружавшего санаторий парка.
Это был не первый разговор Профессора с высоким начальством. После первого подполковник Егоров позволил себе поинтересоваться, о чем шла речь. На что Профессор вполне серьезно ответил:
- Даже если бы я счел нужным вам рассказать, вы все равно ничего не поняли бы. Там никогда не говорят прямо. И никогда не говорят того, что думают. Там говорят только то, что необходимо для уяснения поставленной цели. Это особый язык. Его можно изучить только на практике. Когда вы достигнете моего положения, то окончательно поймете, что я имел в виду.
Подполковника Егорова не очень волновали разногласия Профессора с его руководством. Он знал свою задачу, не видел препятствий к ее выполнению и ждал лишь прямого приказа начать операцию. Этот приказ должен был отдать Профессор, но тот почему-то медлил, и это вызывало у Егорова
легкое недоумение и даже раздражение, которые он, разумеется, не демонстрировал. Вместе с тем он был особенно осторожен в словах и в проявлениях чувств, так как понимал, что эта операция, в которую он оказался включенным, в общем, случайно, может стать переломной во всей его карьере,
что она может вывести его в такие сферы, куда никакой усердной службой не пробьешься. И этот мосластый старик с орлиным профилем и властным лицом был тем человеком, который мог решить всю его судьбу.
Его никто не представил Егорову, ни он сам, ни другие не назвали его имени, из осторожных расспросов знакомых контрразведчиков Егоров выяснил только то, что не стоит вести об этом человеке никаких расспросов - ни явных, ни скрытых, даже сверхосторожных. Из этого Егоров заключил, что Профессор является одной из ведущих фигур в высшем руководстве спецслужб России и стоит сделать все, чтобы этому суровому старику понравиться. Но он также понимал, что понравиться ему можно не улыбками и обхождением, а только делом. Поэтому Егоров с таким нетерпением и ждал начала операции. Началом операции могло послужить утверждение кандидатуры Пастухова, которого Егорову не без труда удалось вытащить на беседу и уговорить пройти проверку на полиграфе. И хотя проверка сорвалась, Егоров все же считал, что большая часть дела сделана и теперь нужно довершать остальное.
Но у Профессора были свои соображения на этот счет.
- Все ли фигуранты этой операции известны и есть ли в отношении каждого из них полная ясность?
- Так точно, все, - по-военному ответил подполковник Егоров. - Ясность - тоже. Есть небольшие пробелы, но они несущественны.
- Не появлялась ли где-нибудь на периферии, чисто случайно, возможно, фигура не из нашей колоды? Я прошу вас забыть про логику и включить свое ассоциативное мышление. Вдруг - где-то, что-то - странное, случайное, настолько не вписывающееся в окружающее, что хочется сразу забыть, чтобы не забивать себе голову? Отнеситесь внимательно к моему вопросу.
Егоров подумал и твердо ответил:
- Нет. Никаких странностей. Никаких несуразностей. Вы кого-то хотите вычислить, Профессор? Если вы скажете кого, я, возможно, смогу вам помочь.
- Вы правы, хочу вычислить. Вот ориентиры. Два немца, сейчас им лет по 29--30. Специалисты высшего класса по компьютерам. Пять лет назад их звали Николо Вейнцель и Макс Штирман. И еще один человек. Сейчас ему пятьдесят четыре года. Пять лет назад его звали Аарон Блюмберг. Весной девяносто третьего года пришло сообщение, что он погиб во время морской прогулки на малой моторной яхте, но я этому сообщению не верю.
- Почему?
- По многим разным причинам. Первая из них та, что Блюмберг страдал морской болезнью и терпеть не мог моря. А вторая - другая. На яхте было обнаружено пол-ящика джина, а в крови погибшего большое количество алкоголя. Для немецкой полиции этого оказалось достаточно, но дело в том, что человек,
о котором мы говорим, терпеть не мог джина и пил, когда была возможность, только портвейн "Кавказ".
- "Кавказ"? - переспросил Егоров. - Да это же такое...
- Мы сейчас говорим не о достоинствах вин, а о доказательствах. Ни одной бутылки "Кавказа" на борту моторки обнаружено не было. Как и в гостинице, где приезжий останавливался. Это заставляет меня предположить, что Аарон Блюмберг не погиб, а подставил вместо себя кого-то другого. Или
использовал удобный случай, чтобы исчезнуть.
- Вас тревожит возможность его появления?
- Она меня не тревожит. Его появление будет попросту означать, что наша операция провалена. И никакими силами не сможет быть доведена до конца.
- Кто этот человек?
- Этого я вам не скажу.
- Как он сможет узнать о нашей операции?
- Он узнает.
- С какой стати ему в нее вмешиваться?
- А вот на это я попытаюсь ответить, - проговорил Профессор. - Тем более что эту тему я все равно хотел затронуть в разговоре с вами. Вы очень быстро и эффективно действовали в обстановке форс-мажора, которая сложилась в интересующем нас городе. Ваша разработка обнаруживает у вас остроту и
современность оперативного мышления. Это, кстати, и побудило меня настаивать на привлечении вас к операции в качестве ведущей фигуры. Руководство согласилось.
- С неохотой? - поинтересовался Егоров.
Профессор словно бы выпростал голову из плеч и посмотрел на него грозным взглядом проснувшегося грифа.
- Нет, - сказал он. - Нет. И знаете почему? Плевать им на то, кто будет руководить операцией. Им важно только одно: чтобы дело было сделано. Ваш успех откроет перед вами блестящую карьеру. Но есть одно "но". Сейчас это может показаться вам незначительным, только позже, возможно, вы поймете, что я был прав. Отдаете ли вы себе отчет в том, что разработанная вами операция от начала до конца не просто аморальна, а преступна по всем законам - и людским, и божьим?
Такого поворота в разговоре Егоров не ожидал.
- Не спешите, подумайте, - предложил Профессор. - Можете закурить. Сам я не курю, но люблю, когда при мне курят.
Егоров жадно затянулся "Мальборо" и проговорил:
- Она была аморальна с самого начала.
- Согласен. Но к ее началу ни вы, ни я отношения не имели. Ее начинали другие люди. Я спрашиваю о сегодняшнем дне. Только вы не мне отвечайте, а себе.
- Да, понимаю, - подумав, кивнул Егоров. - Но я, в сущности, выполняю приказ. Я никого не вынуждал принять мой план. Теперь он стал директивой.
- Без "но". Сейчас - без "но", - перебил его Профессор. - Понимаете - вот что важно. В силу служебного положения и своего понимания долга перед Россией мы вынуждены делать вещи, с которыми не может мириться наша совесть. Но забывать о том, что нам приходится делать именно такие вещи, мы не
должны. Это единственное, что может спасти наши души. Все это вам может показаться странным, но нравственность даже в таком, урезанном, положении дает человеку силы, о которых он порой не подозревает. Это, кстати, как ни странно, относится и к продвижению по службе. Если у вас ничего нет за душой, кроме желания ухватить очередную звезду на погоны, вы никогда не
продвинетесь дальше полковника или в лучшем случае генерал-майора. Для человека, о котором мы говорим, Аарона Блюмберга, понятие нравственности абсолютно, бесспорно и неделимо. Поэтому для него не существует препятствий. И Боже вас сохрани оказаться на его пути.
- А вас?
Профессор вздохнул, снова усунулся в плечи и ответил:
- Да, и меня. Я бы этого не хотел. Я не хотел бы этого больше всего на свете. Вызывайте оператора.
Подполковник Егоров бросил в микрофон селектора:
- Зайдите, доктор!
Появился оператор в белом халате, положил на стол листы компьютерной распечатки. В ответ на обращенные к нему взгляды неопределенно пожал плечами:
- Слишком мало данных.
- А по тем, что есть? - спросил Егоров.
- Реакции неадекватны.
- То есть? Врет?
- Смотрите сами. Вот реакция на вопрос: "Вы убивали людей?" Точно такая же, как на вопрос: "Вы курите?" Но ведь он же действительно не курит.
- Чушь! - своим скрипучим голосом бросил Профессор. - Три года в Чечне. Капитан спецназа. Он что, цветочки там поливал?
Вопрос не требовал ответа. В тоне, каким это было сказано, звучал не вопрос, а выражение недовольства. Но ни Егоров, ни оператор не чувствовали за собой никакой вины, поэтому оба промолчали, как бы давая возможность
начальственному недовольству рассеяться по кабинету, как дыму от сигареты Егорова.
- А реакция на вопрос, умеет ли он убивать людей? - спросил, помолчав, Профессор.
- Насчет этого вам и без полиграфа скажу, - ответил Егоров. - Умеет.
- А реакция отрицательная, - заметил оператор.
- Как это может быть? - не понял Профессор. - Психологический блок?
- Не думаю. У меня есть другое объяснение. Это только гипотеза. Потому что, повторяю, данных для анализа мало. Посмотрите на эти графики. Ответы на вопросы: "Вы богатый человек?" и "Вы бедный человек?" Кривые совпадают. А
теперь я эти кривые совмещаю с реакцией на вопросы, убивал ли он людей и умеет ли убивать людей. Полная идентичность.
- Ни черта не понимаю! - бросил Егоров. - Вы свой полиграф на пол не роняли?
- Прибор ни при чем. Он фиксировал восемнадцать параметров. Ответ в другом. Обследуемый об этом не думает.
- О чем именно? - уточнил Профессор. - Богатый он или бедный?
- Да. Для него этих вопросов не существует. Точно так же, как вопросов об убийствах.
- Фрейдистские штучки? - с иронией поинтересовался Егоров. - Замещение, вытеснение, подмена?
- Нет. Реакция на такого рода раздражители принципиально иная. Дело проще и одновременно сложней. Это для него работа. И только.
- Убийца-автомат? - предположил Профессор.
- Исключено. Мы проводили обследование наших летчиков, бомбивших Грозный. Для них это тоже была работа. Более того, служба. А кривые там метались, как молнии в грозу. Моральный фактор.
- А здесь, выходит, морального фактора нет?
- Есть. Но он позитивен. Иными словами, объект верит в правильность того, что делает.
- А сразу не могли так и сказать? - раздраженно спросил Егоров.
- Вы бы мне не поверили.
- Я и сейчас не верю. Так не бывает.
- Бывает. В психологии не меньше тайн, чем, скажем, в истории.
Профессор жестом прервал перепалку.
- Что из этого следует? - спросил он.
Оператор снова пожал плечами:
- Вы не объяснили мне цели обследования. Но если вы хотели узнать, является ли он наемным убийцей, могу твердо ответить: нет. И в будущем на эту роль не годится.
Профессор откинулся на спинку кресла и некоторое время молчал, нахохлившись. Потом сказал:
- Спасибо, доктор. Проводите его сюда. Минут через десять.
Оператор собрал графики и молча вышел.
- Вы уверены, что вам следует с ним встречаться? - поинтересовался Егоров.
И вновь ответ последовал не сразу.
- Я ни в чем не уверен. Поэтому, должен на него посмотреть.
Егоров включил монитор:
- Смотрите.
На экране появилась комната с полиграфом и компьютерами. Возле окна, спиной к камере, сложив руки за спиной и слегка покачиваясь на носках кроссовок, стоял молодой человек в джинсовом костюме.
- Хорошо держится. Спокойный парень, - заметил Профессор. - Даже не пытается заглянуть в бумаги на столе. Что было бы вполне естественно.
- Он же просек телекамеру.
- Как вы на него вышли?
- Я представил отчет.
- Повторите.
- Через отдел кадров училища. Невольно подсказал бывший замполит, полковник Митюков. Он следит за успехами выпускников. Даже оборудовал стенд "Наша гордость". Довольно безобидный вид показухи. Этот парень сначала заинтересовал меня из-за слома карьеры. Это хорошо ложилось в нашу
разработку. Но решающим фактором, конечно, стала его поездка в Японию. На юбилее училища я на него посмотрел. Подходит.
- Мы не знаем причины слома его карьеры.
- Я надеялся, выясним.
- Не выяснили. "Невыполнение боевого приказа". За этим может быть что угодно. Зато выяснили чертову дюжину странностей. Откуда у него такая дорогая машина, деньги на строительство дома? На какие шиши и за каким чертом он раскатывает по Европам? Участие в евразийском ралли для
собственного удовольствия. Это как прикажете понимать? - Профессор помолчал и с нескрываемым раздражением закончил: - И главное, все эти вопросы встают тогда, когда человек практически уже включен в нашу комбинацию!
Егоров напомнил - не оправдываясь, но словно бы возвращая Профессора к реальности:
- Времени было в обрез. Но не поздно и переиграть.
- Я вас не обвиняю. Я пытаюсь понять, что происходит и что необходимо предпринять. Отменять операцию мы не можем. Об этом и речи нет. Нам не могли его подсунуть? Этот ваш Митюков?
- Он такой же мой, как и ваш. Исключено.
- В нашей работе исключать нельзя ничего. И никогда. Вы знаете об этом не хуже меня.
- Об операции известно только вам и мне. Или это не так?
- О деталях - да, так.
- А в целом?
Профессор недовольно поморщился:
- Не задавайте таких вопросов.
- Тогда не о чем беспокоиться. Подсовывают серых воробышков, а не таких экзотических фруктов - с новым "террано" и женой в норке. Он, кстати, и не делает тайны из своего образа жизни. Это лучшая гарантия, что он не подстава. Вас что-то смущает?
- Конкретно - ничего. Мне он даже нравится. Да, нравится, - повторил Профессор, разглядывая на экране монитора Пастухова, который уже начал нетерпеливо поглядывать на часы. - Нормальный молодой человек. Настолько нормальный, что невольно ищешь серьгу в ухе. Или в ноздре. Экзотический
фрукт, говорите? Вы правы, пожалуй. Таких не подсовывают. А это, в конце концов, главное. Что ж, давайте с ним поговорим.
На экране монитора было видно, как в комнату вошел оператор, что-то сказал Пастухову. Тот довольно равнодушно кивнул и вышел из процедурной.
Егоров выключил телевизор.
Через несколько минут оператор ввел в кабинет Пастухова и остановился в дверях, выжидающе глядя на Профессора.
- Можете быть свободны, - кивнул тот.
- Слушаюсь, - сказал оператор и вышел.
- Садитесь, Сергей Сергеевич. Мне хотелось бы задать вам пару вопросов. Не возражаете?
Пастухов оглянулся на подполковника Егорова:
- Вы нас не познакомили.
- Называйте меня Профессором.
- Профессором чего?
- Это важно?
- Интересно.
- Социологии, - подсказал Егоров.
- Понятно.
- Что вам понятно? - заинтересовался Профессор.
- То, что вы хотите остаться инкогнито. До свиданья, Профессор. Всего хорошего, подполковник. Позвоните на вахту, чтобы меня выпустили.
- Вы хотите уйти? - спросил Профессор.
- Я не люблю иметь дело с таинственными незнакомцами.
Профессор нахмурился.
- Не выступал бы ты, рейнджер, а? - посоветовал Егоров.
- Так я могу уйти? - повторил Пастухов.
- Разумеется, - кивнул Профессор. - В любой момент. Но я попросил бы вас не спешить. Как знать, не окажется ли наше предложение для вас интересным. Что же до инкогнито - вы правы. Но есть ситуации, когда, чем меньше мы знаем друг о друге, тем лучше.
- Это игра в одни ворота. Обо мне вы хотите знать все. Поэтому и предложили проверку на полиграфе.
- Ты же согласился, - напомнил Егоров.
- Просто хотел понять, что вас интересует.
- Понял?
- Это было нетрудно.
- Ну, хватит, - поморщился Егоров. - Полиграф - это был лишь способ проверить твою откровенность. Мы и без него знаем о тебе все.
- Рад за вас. Тогда переходите к делу.
- Не торопитесь, подполковник, - проговорил Профессор. - Сергей Сергеевич совершенно прав: все о человеке не знает никто. Даже он сам. Мы знаем о вас далеко не все. И кое-что хотели бы узнать.
- Спрашивайте.
- На какие средства вы живете?
- Работаю. Сейчас, например, заканчиваю оборудовать столярную мастерскую. Буду делать оконные рамы, дверные блоки. Без заказов, рассчитываю, не останусь.
- Не сомневаюсь, что вы разбогатеете, - проговорил Профессор. - Но это в будущем. На что вы живете сейчас?
- На трудовые сбережения.
- Накопил в Чечне? - с иронией поинтересовался Егоров. - Сэкономил из офицерского жалованья?
- Я и после армии не сидел без дела.
- Пас деревенское стадо. Прибыльное занятие, а? Настолько, что позволил себе слетать в Японию за "ниссан-террано"!
- Брать машину на заводе-изготовителе - почти вдвое, если не более того, дешевле, чем у московских дилеров. И можно самому выбрать комплектацию. Без кондишен и квадрозвуков. Это тоже снижает цену.
- Учту. Когда заработаю хотя бы на вшивенькую "хонду". Не подскажешь, как это сделать?
- Вы всегда плаваете кругами? Почему бы вам прямо не спросить, откуда у меня трудовые сбережения.
- Вот именно. Откуда? - спросил Егоров.
- Я выполнил пару конфиденциальных поручений. Мне за них заплатили.
- Это уже лучше. Каких поручений? Чьих?
- Вы не расслышали? Я сказал. Конфиденциальных.
- Иными словами, вы не хотите сообщить нам об этом, - вмешался Профессор. - Не будем настаивать. Тем более что наши вопросы преследовали другую цель: выяснить, нужны ли вам деньги.
- А они кому-нибудь не нужны? - удивился Пастухов.
- Кто-нибудь нас не интересует. Нас интересуете вы.
- Нужны, конечно. Весь вопрос, какие это деньги. И за что.
- Вот мы и подошли к сути, - констатировал Профессор. - Объясните, подполковник, нашему гостю, в чем будет заключаться его работа.
- Но после этого ты уже не сможешь дать задний ход, - предупредил Егоров. - Согласен?
- Нет. Я не играю втемную.
- Но бабки-то тебе нужны? Сам сказал.
- У меня есть работа. И она мне нравится. Через неделю запущу столярку. На жизнь заработаю.
- Не пудри нам мозги. И себе тоже. Работа у него есть! - пренебрежительно повторил Егоров. - И она ему нравится! Только не пытайся нас убедить, что тебе не хочется заняться серьезным делом. Себя убеждай. Если сможешь. Не сможешь, рейнджер. Мы уже отравлены этим до печенок. Почище
любого алкаша или наркомана. И ты сам это прекрасно знаешь. Я же видел, как ты брал в руки "беретту"!
- Возможно, - кивнул Пастухов. - Но втемную на серьезные дела подписываются только придурки. Вы сами бы подписались?
- Если бы доверял заказчику.
- А я могу вам доверять?
Егоров вопросительно взглянул на Профессора. Тот кивнул:
- Без конкретики. В самых общих чертах.
- Дело не слишком сложное, но требует определенных навыков, которыми ты обладаешь, - начал Егоров. - В некоей области в ноябре будут проходить выборы губернатора. Область не входила в так называемый "красный пояс", но сейчас ситуация может измениться. Причины стандартные: спад производства, задержка зарплаты и пенсий. И так далее. Было зарегистрировано пять кандидатов. Но реальные шансы только у двух. Один - нынешний губернатор, его поддерживает "Наш дом - Россия". Другой - кандидат от КПРФ. Дальше разная мелочь. Надеюсь, ты уже понял, что мы заинтересованы в победе
демократического кандидата, то есть прежнего губернатора?
- Тем самым вы хотите сказать, что представляете какую-то правительственную структуру? - уточнил Пастухов.
- Ты правильно понял, - подтвердил Егоров. - Наша задача - обеспечить все условия для свободного волеизъявления. Полный и абсолютный порядок на выборах.
- Это задача милиции и прокуратуры, - напомнил Пастухов.
- Правильно. Но есть нюансы. Мы получили информацию, что будет предпринята попытка сорвать второй тур выборов, если окажется, что шансы демократического кандидата предпочтительнее. Ты имеешь представление, как
это можно сделать?
- Нет. В этих делах я разбираюсь не больше, чем любой телезритель.
- Объясняю. Если перед вторым туром один из кандидатов снимет свою кандидатуру, что будет?
- Победит оставшийся кандидат, - предположил Пастухов.
- Нет, выборы будут отменены. Так как станут безальтернативными. И будут назначены новые выборы. Все с нуля. Это понятно?
- Да. Непонятно другое. С какой стати кандидату отказываться от борьбы накануне решающего тура?
- Разные могут быть причины. Может заболеть. Может попасть в автомобильную аварию. Или даже в самолетную катастрофу. В жизни все бывает.
- И могут убить? - предположил Пастухов.
- Могут и убить, - согласился Егоров.
- Убьют демократа, если его шансы окажутся лучше?
- Наоборот, - поправил Егоров. - Убьют коммуниста. И выборы будут сорваны. И не просто сорваны. Не понимаешь?
- Нет.
- Какой партии на новых выборах прибавит популярности убийство демократического кандидата?
- Демократической?
- Верно. НДР и всем, кто с ними блокируется. А убийство коммуниста?
- КПРФ?
- Вот ты и сам все понял.
- Я слышал, что политика - грязное дело, - заметил Пастухов. - Вы лишь подтверждаете, что это и впрямь так.
- Вы не правы, - возразил Профессор. - Любое дело может быть грязным. Политика - не исключение. Важней другое. Политика - это дело огромное. И чрезвычайно сложное, с множеством подводных течений. То, что вы видите на экранах телевизоров, - итог противоборства глубинных сил. В политике есть только один критерий. Результат. Какими средствами он
достигается - вопрос второй. Политика - не рыцарский турнир. А наши противники - не рыцари с открытым забралом и цветами прекрасной дамы на плюмажах. Нет, не рыцари. Это заставляет нас действовать адекватно. Такова реальность. И мы вынуждены с ней считаться. Прошу извинить за эту небольшую
лекцию, но я был принужден ее прочитать. Продолжайте, подполковник.
- Отсюда вытекает и твое задание. У губернатора есть охрана. Так что с ним все в порядке. Главная наша задача - обеспечить надежную охрану кандидата от КПРФ. Как это ни странно.
- Ничего странного, - снова вмешался Профессор. - Наша задача - защита конституционных прав и жизни всех граждан. Каких бы убеждений они ни придерживались. Я хотел бы, Сергей Сергеевич, чтобы на этот счет у вас не было никаких сомнений.
- На этот счет у меня нет сомнений.
- Мы сформировали для красного кандидата, как его там называют, неплохую команду, - продолжал Егоров. - Все профессионалы. Он не знает, что это наши люди. Они оформлены сотрудниками одного из московских охранных агентств, а оплата проведена через коммерческий банк, который якобы сочувствует коммунистам.
- Стоит сказать, что возглавляет эту команду лично подполковник Егоров, - добавил Профессор. - Но формально начальником охраны будете считаться вы.
- Тогда я не понимаю, что мне там делать, - сказал Пастухов.
- Сейчас поймешь, - пообещал Егоров. - Я и мои ребята в городе уже засветились. И чем дальше, тем будем засвечиваться все больше. Город небольшой, через неделю-другую нас будет знать каждая бабка. Нужен человек никому не известный, человек, который контролировал бы ситуацию со стороны. Ты и будешь этим человеком. Твоя задача - вычислить киллера и обезвредить его.
- Как?
- Абсолютно надежно. Для этого есть только один способ. И ты его знаешь.
- В момент покушения?
- До.
- Вот как?
- Сам факт покушения или попытки покушения - уже реклама.
- Значит, не будет никакого следствия, никакого суда?
- Вот именно, - подтвердил Егоров.
- Это убийство.
- Если называть вещи своими именами - да.
Пастухов встал:
- Спасибо за внимание, господа. Вы ошиблись. Эта работа не для меня. Для убийства вам следует нанять убийцу.
- Сядьте, Сергей Сергеевич, - кивнул Профессор. - Это был всего-навсего тест. Мы хотели проверить ваши психоморальные установки. Меня устроили результаты проверки. Нам не нужен убийца. И убийство не нужно. Ваша задача заканчивается раньше. И формулируется проще: вычислить киллера и предотвратить покушение. Лучше - на стадии подготовки. И лишь в крайнем случае - в момент покушения. Согласитесь, что ваши действия в этой ситуации, какими бы они ни были, никто не сможет квалифицировать как убийство. Даже вы сами наедине со своей совестью. Вы согласны со мной?
- Допустим, - подумав, сказал Пастухов. - Вам остается назвать город.
- Иначе наш разговор закончится? - уточнил Профессор.
- Да.
- Он закончился. Извините, что побеспокоили вас. Без доверия невозможно сотрудничество. Мы не говорим вам многого в ваших же интересах. Лишняя информация обяжет вас к согласию. А насильственное согласие нам не нужно. Значит, мы будем вынуждены изолировать вас. Как минимум, на время
проведения операции. Вы понимаете, надеюсь, чем это продиктовано?
- Понимаю.
- На том и расстанемся. И забудем про эту встречу. А вообще-то я разочарован. Я редко ошибаюсь в людях. Не думал, что ошибусь в вас. Очень жаль. Нам нужны такие люди, как вы. Молодые офицеры, которые еще не забыли, что такое честь и долг. Мы знаем, что вас уволили из армии за отказ от
выполнения боевого приказа. Не спрашиваю, какой приказ вы отказались выполнить и почему. Уверен только в одном: не из-за трусости. Чечня - это Чечня. Грязная и бессмысленная война. Она многое изменила в наших понятиях. Невыполнение приказа всегда было воинским преступлением. Сейчас это может быть и проявлением гражданского мужества. Странное время. В новом обществе рождается новая мораль. Она и предопределит все будущие законы. В том числе и воинские. Проводите нашего гостя, подполковник.
Профессор откинулся к спинке кресла, прикрыл глаза и снова стал похож на старого грифа, нахохлившегося на вершине скалы.
- Когда вы сказали "нам нужны такие люди", кого вы имели в виду? - спросил Пастухов.
Профессор равнодушно посмотрел на него и так же равнодушно ответил:
- Россию.

Вот тут бы мне встать и уйти. Но я не ушел.

- Значит ли это, что ты согласен с нами работать? - спросил Егоров.
- Пожалуй, да.
- Это не ответ.
- Да.
- Прекрасно, - слегка оживился Профессор. - Я все-таки не ошибся в вас. Когда мы примем окончательное решение, подполковник введет вас в курс дела. А нам сейчас остается обсудить последний вопрос. Размер вашего гонорара. Мы предлагаем вам за эту работу десять тысяч долларов. Плюс
расходы по факту.
- Пятьдесят, - сказал Пастухов.
- А не подавишься? - изумился Егоров.
Пастухов обернулся к нему:
- Будешь хамить, заставлю порезать.
- Не понимаю, - проговорил Профессор. - Что означает ваша фраза?
- Это из анекдота, - объяснил Пастухов. - Новый русский приходит в магазин и просит взвесить десять граммов сыру. Продавщица спрашивает: "А не подавишься?" Он ей и отвечает: "Будешь хамить - заставлю порезать".
- Это смешной анекдот, - согласился Профессор. - Но сейчас не самое подходящее время для шуток.
- А я не шутил. Вы назвали свою цену, я свою.
- Ваша цена не соответствует работе.
- Мне придется рисковать жизнью. Потому что вычислить киллера - это одно дело. А обезвредить - совсем другое.
- Я склонен согласиться, - подумав, сказал Профессор. - Вы правы. За риск нужно платить. Десять тысяч - аванс, остальное после выполнения задания. Продиктуете подполковнику реквизиты вашего банка.
- Никаких авансов. Все сразу, наличными и вперед.
- А теперь ты хамишь, - заметил Егоров.
- Нет. Это был тоже небольшой тест. Мне хотелось понять, как вы сами оцениваете сложность задания. И связанный с ним риск.
- И что вы поняли?
- Что я мог бы запросить вдвое больше. И вы бы согласились.
- Вы намерены это сделать? - уточнил Профессор.
- Нет. Я назвал свои условия. Если вы их принимаете, будем считать, что контракт заключен.
- Окончательное решение мы примем чуть позже. Но думаю, мы согласимся на ваши условия.
- Тогда у меня только один вопрос. А если ваша оценка ситуации не соответствует действительности и киллер вообще не появится в городе?
Профессор и подполковник Егоров переглянулись.
- Скажите ему, - разрешил Профессор.
И Егоров сказал:
- Он уже появился. И сделал первый выстрел.

V

Вот так. Появился. И уже сделал первый выстрел. И нужно защитить красного кандидата. И для этого некие представители некой правительственной структуры, предпочитающие оставаться неизвестными, платят пятьдесят тысяч баксов. И даже были готовы заплатить вдвое больше.
Давно мне не вешали на уши столько лапши.
Но понял я это гораздо позже. А тогда, закончив обсуждение деталей, попрощался с Профессором и подполковником Егоровым, вывел свой джип с территории госпиталя и медленно поехал по асфальтовой дороге, связывавшей госпиталь с Минским шоссе, поглядывая на панель японского магнитофона. Красный светодиод горел, цифры на дисплее медленно сменяли одна другую. Значит, запись шла.
Я подавил желание сразу включить звук. Уж если я догадался оставить "жучка" в кресле, на котором сидел, беседуя с Профессором и Егоровым, нельзя было исключать, что такой же чип воткнули и в салон моего "террано", пока он стоял перед парадным входом в госпиталь. Впрочем, этот богатый комплекс за высоким бетонным забором был скорее не госпиталем, а закрытым санаторием или реабилитационным центром для узкого круга лиц. Для очень узкого. Проходя по застланным ковровыми дорожками коридорам и уютным холлам, я не увидел ни одного раненого в коляске или на костылях. Вообще никого не
увидел.
Через полкилометра я заметил съезд с шоссе, продрался по старой грунтовке и спрятал "террано" в еловом подлеске. А сам вернулся поближе к дороге. Минут через двадцать в сторону Москвы просвистела темно-серая
"Ауди-А8" с затемненными стеклами и милицейскими мигалками на крыше. Я записал номер и вернулся к своей машине.
Ну, посмотрим, с кем мы имели дело.
Я снял боковую обшивку багажника и извлек небольшую "соньку". Детектор для обнаружения чипов. Крайне необходимый инструмент для деревенского столяра. Как ни странно, нуль-эффект. Быть такого не может. Или может? Я включил магнитолу и начал понемногу прибавлять звук. Ага, запищало. Все-таки
запищало. Значит, "голосовик": чип, дающий импульс лишь при определенном уровне громкости. Я обнаружил его под передней панелью. Неслабо. Не чета моему. На какое же расстояние эта таблетка может подавать сигнал? На десять километров? На сто?
Поразмыслив, я оставил ее на месте. Пусть будет. Незачем раньше времени настораживать моих контрагентов. Пусть думают, что контролируют обстановку. А там посмотрим.
Пока я возился с детектором, светодиод на моем магнитофоне погас. Не померк, как бывает, когда слишком далеко удаляешься от передатчика, а выключился.
Это могло значить только одно: что мой чип обнаружили. И уничтожили или блокировали. Я предусматривал эту возможность. Неприятная была возможность. Нехорошо подслушивать чужие разговоры. И главное, никаких сомнений в том, откуда в кабинете Профессора появился "жучок", не могло и возникнуть. Но теперь, когда я нашел и у себя такой же подарок, совесть моя успокоилась. Ну, квиты.
Я извлек магнитофон из машины, отошел в сторонку, перемотал пленку и включил воспроизведение. Свой чип я активизировал только перед самым уходом. Во-первых, потому что разговор, который шел в моем присутствии, мне ни к
чему было записывать. А главное - из опасения, что "жучок" обнаружат при мне. И тут было бы полное "ай-яй-яй".
С минуту в динамике стоял лишь шелест фона. Потом раздался голос подполковника Егорова:
- Лихо, Профессор. Я бы на такой блеф не решился. "Проводите нашего гостя". А если бы он ушел?
- Вы считаете, что я блефовал? - прозвучал скрипучий голос Профессора.
- А нет?
- Вы циник, Егоров.
- Я практик.
- Ошибаетесь. Мы сегодня уже говорили об этом, но вы, вероятно, не поняли. Вы облечены высшим доверием. А значит, вы политик. Хотите того или нет. А политик должен верить в то, что делает. Иначе грош ему цена. И ни на какую серьезную карьеру он не может рассчитывать. Ваши впечатления?
- Крутой паренек. Пятьдесят штук снял - и глазом не моргнул. Если у него такие гонорары, чьи же конфиденциальные поручения он выполнял? И какие?
- Незачем гадать. Важно другое. Это ложится в легенду. Наемник. А кто его нанимал и для чего - второй вопрос. Когда он был в Японии?
- С седьмого по шестнадцатое октября. Вылетел в Токио прямым рейсом из Шереметьево-2. Вернулся через Осаку автомобильным паромом до Владивостока. Там погрузил купленную машину на платформу и сопровождал ее в рефрижераторе до Москвы. Договорился с водителями рефрижератора, "рефами". За бабки, конечно. Боялся, как бы тачку по пути не раздели. Так что все складывается как надо.
- Эти "рефы" смогут его опознать?
- Смогут, конечно. Но кто их будет искать и допрашивать?
- Ну, допустим. Сколько ему лет?
- Двадцать семь.
- Ощущение, что старше. Не внешне. По сути характера.
- Чечня. На войне люди быстро взрослеют.
- Вас что-то смущает?
- Кое-что. Честно сказать, если бы не Япония, я бы его заменил. Хоть это и очень сложно.
- В чем дело?
- Вчера я ездил в училище. Узнать у Нестерова, как наш фигурант отреагировал на предложение вернуться в армию.
- Как?
- Никак. Не согласился.
- Мы на это и не рассчитывали. Предложение свою роль сыграло. Психологическая подготовка на дальнем обводе. Что вас насторожило?
- Перед отъездом я разговорился с полковником Митюковым. Трепло и стукач. Он работал на Второе Главное управление КГБ.
- Воздержитесь, подполковник, от таких оценок. Он выполнял свой долг. Так, как его понимал.
- Слушаюсь, Профессор. Так вот, он рассказал, что Пастухов бой мне попросту сдал. На соревнованиях рейнджеров.
- Помню. Вы говорили про выстрел, который судья не засчитал.
- Он и первый этап сдал. Оказывается, на мишени был изображен милиционер в неправильно нарисованном мундире. С четырьмя пуговицами вместо трех. Поэтому он в него и выстрелил.
- Как он успел заметить?
- Выходит, успел. И второй этап - тоже сдал. Сделал вид, что оступился. А когда выходил из кабинета Нестерова, не хромал.
- Что это значит?
- Вот я и думаю. Могут быть проблемы.
Пауза.
Голос Профессора:
- Заменяем?
- Очень сложно. До выборов меньше месяца. И главное - Япония. Где мы найдем такое благоприятное сочетание обстоятельств?
- Вы отвечаете за оперативную часть. Поэтому решение я предоставляю вам. Справятся ваши ребята?
- Справятся.
- Это ваши проблемы, подполковник. Вам придется их решать, а не мне.
Голос Егорова:
- Я рассказал вам об этом только потому, что мы оба отвечаем за операцию.
- Я это понял. Значит, менять ничего не будем. Времени - ноль. Строго придерживайтесь плана. Схема надежная, должна сработать.
- А если будет осечка?
- Я даже думать об этом не хочу. И вам не советую. Все, поехали.
Звук шагов. Стук двери.

Я выключил магнитофон. Не засекли. Удачно. Но почему же он перестал работать?
Я снова пустил запись. С минуту шел фон. Я уже хотел выключить, но тут в динамике раздался какой-то шум, грохот передвигаемой мебели и возбужденные голоса:
- Здесь! Где-то здесь, точно! Ищи, Шурик! Ищи, твою мать, не стой! Сюда давай локатор!
- Ничего нет.
- Ты на стрелку смотри, козел! "Ничего нет"! Яйца нам пооткручивают!
- Стой! Где-то здесь. Переверни кресло!
- Точно. Вот он!
- Голуба-мама!.. Когда пошел сигнал?
- Минут шесть. Или семь.
- Или десять?
- Ну, не десять... Я только вышел сигарету стрельнуть.
- На, кури... Что будем делать?
- Нужно доложить.
- О чем, твою мать? Ты думаешь, что несешь? О чем доложить? Что ты за сигаретой пошел, а я в буфет? В этом же кабинете сам был! Кранты нам, Шурик.
- А как же?..
- Не ссы. Вот как. Дави его. И не было ничего. Ничего не было, понял? Во время смены никаких происшествий не зафиксировано.
- Слышь, Степаныч...
- Чего тебе еще?
- Он же, сука, это самое... Он же и сейчас работает. Стрелка - смотри!
- Дави!!!
Резкий треск. Конец связи.

Я вывел "террано" на асфальт и через четверть часа свернул на Минку. Из магнитолы неслось: "It's my life".
Железная дисциплина. Великая сталинская мечта. Вот тебе и железная дисциплина! Спасибо, неведомый Шурик и неведомый Степаныч. Вы поступили как настоящие советские люди. На вашем месте так поступил бы каждый. Во время смены никаких происшествий не зафиксировано. Смену сдал, смену принял. И
пошли бы все в ж...
Все в порядке, Профессор. Все о'кей!
Так я ерничал про себя, чтобы не думать о том, что узнал. А что я узнал? Ничего хорошего. Кое-что, покрытое флером тайны.
"Там, где неизвестность, предполагай ужасы".

Через два дня я вылетел в город К. Но накануне, гуляя с Настеной и двумя нашими собаками, молодыми
московскими сторожевыми, добрел до Выселок и зашел в нашу церквушку - в сельский храм Спас-Заулка.
Шла утренняя воскресная служба. Читали из Премудростей Соломона:
"И я человек смертный, подобный всем, потомок первозданного земнородного. И я в утробе матерней образовался в плоть в десятимесячное время, сгустившись в крови от семени мужа и услаждения, соединенного со сном. И я, родившись, начал дышать общим воздухом и ниспал на ту же землю,
первый голос обнаружил плачем одинаково со всеми..."
Вел службу молодой священник отец Андрей. Я издали поклонился ему, потом купил семь свечей и поставил их.
Две за упокой души лейтенанта спецназа Тимофея Варпаховского и старшего лейтенанта спецназа Николая Ухова, по кличке Трубач.
И пять во здравие, перед Георгием Победоносцем, покровителем воинов.
Во здравие бывшего капитана медицинской службы Ивана Перегудова по прозвищу Док.
Во здравие бывшего старшего лейтенанта спецназа Дмитрия Хохлова по прозвищу Боцман.
Во здравие бывшего старшего лейтенанта спецназа Семена Злотникова по прозвищу Артист.
Во здравие бывшего лейтенанта спецназа Олега Мухина по прозвищу Муха.
И за себя.

"Это я, это я. Господи!
Дело мое на земле - воин.
Твой ли я воин, Господи?
Или Царя Тьмы?.."

Вот так это и началось. Для меня. Так я вошел в эту реку. И лишь позже узнал, что исток всех событий, подхвативших меня и завертевших, как легкую плоскодонку, таится в прошлом.
Все началось ранней весной 1992 года, когда в России вдруг выяснили, что производить ядерные боеголовки гораздо дешевле, чем их уничтожать и хранить, и когда повсюду в мире творилось черт знает что.

Глава вторая
"НИКАКИХ КОММЕНТАРИЕВ!"

I

Ранней весной 1992 года, когда в России вдруг уяснили, что производить ядерные боеголовки гораздо дешевле, чем их уничтожать и хранить, когда повсюду в мире творилось черт знает что, а яйцеголовые профессора Колумбийского университета и эксперты-советологи Госдепартамента США скребли затылки в недоумении, куда бы приспособить несказанные мощности "Голоса Америки" и "Радио Свободы" ввиду их очевидной никчемности в новой исторической обстановке, - в эти весенние дни 1992 года в столице Земли
Северный Рейн-Вестфалия, старинном немецком городе Кельне, произошли события, оставшиеся практически не замеченными не только широкой публикой, но и теми экономическими обозревателями и аналитиками, которые делали неплохие деньги на предсказании всяческих экономических катаклизмов.
Предсказания, особенно в последние два-три года, были мрачными, поэтому почти всегда сбывались. А если не сбывались или сбывались не полностью, это объяснялось простым везением, счастливой случайностью и никак на репутации
современных компьютеризованных кассандр не отражалось.
Была лишь одна тема - табу, ее старались не затрагивать ни при каких обстоятельствах. Тема эта была - Россия, вновь, после семи десятилетий отсутствия, явившая себя на мировом рынке. И добро бы одна Россия. А страны с непривычной аббревиатурой СНГ? О каком учете их воздействия на мировые
процессы, о каком прогнозе могла идти речь, когда даже президенты этих стран не знали, что творится на их границах! Нет, подальше и от СНГ, да и от России тоже. Подальше, подальше. Спокойнее будет.
Репутация дороже.
Поэтому так и получилось, что во всей Западной Европе, от Альп до Скандинавии, нашелся всего один человек, который проявил к разворачивающимся в городе Кельне событиям профессиональный интерес.

Звали этого человека Аарон Блюмберг.

Москвич по рождению. Израильтянин по гражданству. Экономический эксперт по профессии (так, во всяком случае, значилось в его визитной карточке). Немец по месту жительства.
Он постоянно жил в Гамбурге, в одном из старинных красно-кирпичных домов в рукавах Нордер-Эльбы, то ли слегка подкопченных бомбежками союзнической авиации в конце второй мировой войны, то ли потемневших
естественным образом от времени и вечной сырости гамбургского порта.
В этом доме господину Блюмбергу принадлежала сравнительно небольшая, всего на две спальни, квартира. Однако дом был в очень дорогом районе, а кроме того, представлял собой историческую ценность (его относили к XIV
веку), так что, вздумай господин Блюмберг расстаться со своей собственностью, отбоя от покупателей у него не было бы.
Но он об этом и думать не думал. Во всяком случае, фрау Гугельхейм, супруга уважаемого господина заместителя начальника линейных теплосетей, которая раз в неделю наводила порядок в его "холостяцкой берлоге", ни разу не слышала от него даже намека на такие мысли.
За все годы, которые фрау Гугельхейм занималась уборкой его квартиры (а она занималась ею с первого дня), он не разрешил ей выбросить ни единой, даже самой пустячной вещи - ни фотоальбома с чужими фотографиями, ни кушеточек и этажерочек, изобретенных врагами человечества лишь для того,
чтобы на них копить пыль, ни даже единого тряпичного половичка - точно такого, какими мать фрау Гугельхейм подрабатывала на жизнь в трудные послевоенные годы. Более того, если бы господин Блюмберг не был интеллигентным человеком и имел бы привычку прямо высказывать свои желания
(как некоторые, не будем показывать пальцем), он вообще запретил бы фрау Гугельхейм хотя бы даже стул переставить с места на место. При этом его ничуть не остановило бы то соображение, что под ножкой стула могло скопиться столько бактерий (фрау Гугельхейм привычно именовала их бациллами), что их хватило бы для заражения всего мира.
Но до этого, слава Пресвятой Богородице, не доходило. После уборки квартира господина Блюмберга сверкала и блестела, но все вещи в ней были точно на тех же местах, как и до уборки. И господин Блюмберг был не из тех, кто на такие мелочи не обращает внимания. Нет, не из тех. Как некоторые (не
будем показывать пальцами). Уже на третий раз он выдал фрау Гугельхейм двойную оплату за качество работы и в знак особого расположения налил бокал вина со странным для немецкого уха названием "Portwein Kavkaz".
При первом глотке фрау Гугельхейм понадобилось все ее самообладание, чтобы сохранить на лице приличное выражение. Второй она делать не стала, объяснив, что такое экзотическое вино хотела бы приберечь для рождественского торта. Дома осторожно вылила его в мойку и позже клялась мужу, что раковина зашипела и после этого стала блестеть, словно ее обработали сильнодействующим очистителем.
Но самое поразительное было в том, что каждую среду (а уборки проходили по средам) фрау Гугельхейм выносила из квартиры господина Блюмберга на мусорную свалку по несколько пустых бутылок из-под этой жидкости. И не было никаких оснований думать, что господин Блюмберг чистит ею раковину.
Нет. Нет и еще раз нет! Он пил ее сам. И после этого по утрам садился в свой автомобиль или поднимался на мансарду в офис. И вид у него был вполне нормальный.
Будем откровенны: даже более нормальный, чем у супруга госпожи Гугельхейм, уважаемого господина заместителя начальника линейных теплосетей, после очередного собрания пивного клуба, членом которого состоял еще его дед.
Непостижимы дела Твои, Господи! Воистину непостижимы!

У людей, увидевших господина Блюмберга впервые или мельком, складывалось не самое благоприятное впечатление о его внешности. Однако фрау Гугельхейм имела больше времени присмотреться к нему.
Да, на первый взгляд это был неказистый, плешивый еврей среднего роста, с некрасивым асимметричным лицом, с чуть искривленным, как у бывшего боксера, носом и седыми бровями. Ему можно было дать и сорок лет (когда он выходил из хорошей парикмахерской), и шестьдесят - когда количество "Кавказа" за неделю переваливало за известный предел. Одевался он в хороших магазинах, но как-то словно бы небрежно, не
придавая этому никакого значения. Любил клубные пиджаки, цветные шейные платки вместо галстуков, мог появиться возле своего респектабельного дома в джинсах, порванных до голой коленки, - ну, тинэйджер, и все тут.
Но однажды, при праздновании юбилея тепловых сетей, на которых ее супруг отслужил больше тридцати лет, фрау Гугельхейм оказалась там, где обычная жительница Гамбурга может не побывать ни разу за всю свою жизнь, - в
ресторане "Четыре времени года", лучшем ресторане Европы.
И то, что она там узнала...
Позже, обдумывая увиденное, она мысленно рассортировала впечатления по порядку.
Порядок был такой.
Сначала она увидела за круглым столиком бара двух очень красивых и очень дорого одетых (только не нужно спорить об этом с госпожой Гугельхейм, не нужно) дам. Да, скажем так - дам. Это будет правильно. Именно дам, а не тех порочных и легкомысленных созданий, которых вовлекает в свои дьявольские
сети ночная жизнь больших городов.
Это были две молодые женщины лет по 24--25. Обе жгучие брюнетки испанского типа.
Потом кто-то заслонил их спиной, а уже в следующее мгновение, когда все сели за столик, фрау Гугельхейм констатировала (просто констатировала, зафиксировала без всякой эмоциональной оценки), что этот третий --смугловатый, подтянутый, средних лет господин в черном смокинге и с белой хризантемой в петлице - есть не кто иной, как господин Аарон Блюмберг, ее жилец (хотя это и не совсем верно, ее работодатель - более коряво, но точнее).
И этот господин Аарон Блюмберг свободно болтает с красавицами-испанками на каком-то иностранном языке, дает прикурить от тонкой золотой зажигалки, делает распоряжения официанту и вообще ведет себя, как...
Как английский лорд, вот как!
И все у него получается не хуже, чем у английского лорда!
Или даже лучше.
Фрау Гугельхейм не имела объекта сравнения, не пришлось ей в жизни познакомиться с английским лордом. Но то, что манеры господина Блюмберга были не хуже манер любого родовитого отпрыска какого угодно дворянского рода, а лучше, - в этом фрау Гугельхейм могла бы присягнуть на Библии. Не нужно иметь в знакомых королевскую кузину, чтобы в таких вещах разбираться. Достаточно посмотреть, как ведут себя с человеком официанты и метрдотель. Только нужно уметь смотреть.
Фрау Гугельхейм умела.
И очень быстро сделала выводы.

Есть ситуации, в которых проявляется корневое психологическое различие между мужчиной и женщиной. Увидев в толпе знакомого, мужчина обязательно заорет на всю площадь: "Эй, Мишка! Это я! Это же Мишка, Мань, не видишь, что ли?.."
Женщина поступает совершенно иным образом. Она незаметно кивает на человека, который показался ей знакомым, и спрашивает спутника: "Тебе не кажется, что он чем-то похож на твоего приятеля Мишку?"
Фрау Гугельхейм поступила еще тоньше. Она очень незаметно, быстрым взглядом показала мужу на заинтересовавшую ее троицу и небрежно спросила:
- Тебе никого не напоминает этот господин? По-моему, он похож на какого-то известного актера.
И только минут через пять, когда до ее супруга дошло наконец, что он видит перед собой в черном смокинге не известного актера, а жильца из дома по Нордер-Эльбе, фрау Гугельхейм приказала быстрым, но четким шепотом:
- Мы не видели ничего. Тебе ясно? Ничего мы не видели. Это не он.
Трудно сказать, чем она в тот момент руководствовалась, но в глубине души понимала, что делает правильно. И не ошиблась. Недели через три ее супруг получил должность господина начальника линейных теплосетей в обход нескольких более перспективных своих коллег. Без труда удалось выяснить, что назначение это произошло по просьбе господина Блюмберга, который в свое время оказал господину мэру кое-какие услуги и
сейчас тоже оказывает содействие бурно развивающемуся городскому хозяйству.
Господин новоиспеченный начальник теплосетей рвался купить шампанского и завалиться к благодетелю с дружескими объятиями. Но фрау Гугельхейм удержала супруга. Она выждала до среды, произвела уборку и в конце ее, как всегда бывало, вернула ключи господину Блюмбергу.
- Я хочу сказать вам огромное спасибо за все, что вы для нас сделали, - произнесла она заранее заготовленную фразу, чувствуя, что краснеет, как школьница на выпускном экзамене.
Блюмберг удивленно посмотрел на нее и покачал головой:
- Понятия не имею, о чем вы говорите. Ни малейшего понятия. - Он чуть подумал и добавил на другом языке, возможно - на испанском: - Ни хрена не врубаюсь!
Фрау Гугельхейм поняла, что все сделала правильно. Она и понятия не имела, какую услугу оказала этому человеку, не узнав его в ресторане. Она вообще не думала, оказала ли ему услугу, но внутренним женским чутьем понимала: все правильно.

II

Офис господина Аарона Блюмберга (официально его фирма называлась Коммерческий аналитический центр) располагался в мансарде того же старого дома на Нордер-Эльбе, что и его квартира.
Эти две сдвоенные комнаты с наклонными стенами и окнами
назвать офисом можно было только с очень большой натяжкой. Если бы не два современных компьютера, подключенные ко всем существующим в мире телекоммуникационным системам, эту мансарду правильней было бы назвать старой библиотекой, а еще вернее - чуланом, где нашли свой последний приют
самые разные старые веши.
Заваленные книжными томами старые шкафы, развалы книг и пыльных журналов по углам, заляпанное воском зеленое сукно ломберного стола, чудом уцелевший кусок бильярда с одной ногой и совершенно целой лузой - всего этого старья в мансарде было так много, что среди него терялись и два
офисных стола, а сами компьютеры с мониторами, принтерами и сканерами казались странными экспонатами, еще не нашедшими своего места в этом музее вечности.
Разве что потолок хозяин не смог оставить в первозданном виде. Современные машины требовали кондиционирования воздуха, поэтому пришлось старые балки затянуть современным пластиком с многочисленными вентиляционными отверстиями. Старый корабль дал крен, но все еще оставался на плаву. И это был еще большой вопрос, кто победит в этой схватке: хрупкая пластмасса или мореный дуб и кожа старинных переплетов.
Сотрудников Аналитического центра Блюмберга только в первые дни смущало несоответствие антуража мансарды и суперсовременной ее начинки. Потом смущаться стало некогда.
А еще позже - незачем.

Их было двое.
Николо Вейнцель, один из самых талантливых молодых ученых Берлинского университета, 24-х лет, похожий в своих очках и с космами плохо причесанных волос на студент. И Макс Штирман, один из лучших аспирантов профессора Майнца из Гейдельбергского университета. Это был здоровенный розовощекий крепыш, в любое время суток жующий какую-то жвачку.
Сам Аарон Блюмберг не умел пользоваться компьютером даже на уровне самого зеленого юзера, но эти двое ребят были лучшими хакерами Германии или даже всего Старого Света.
Блюмберг долго присматривался к тому и другому прежде чем сказал прямо:
- У меня есть деньги на две суперклассные машины - лучшие из всех, что существуют в мире. Больше ни на что у меня денег нет. Зато у меня есть голова, цену которой я знаю. У вас тоже нет денег, но есть головы, цены которым вы пока не знаете. А узнать можно только одним способом: попробовать. Это я и предлагаю вам - попробовать. Судьбы мира сегодня
решает информация. У нас есть к ней доступ. И самое главное - я знаю, к какой именно информации этот доступ нам нужен.
Макс Штирман выдул из своей жвачки классный, просто для "Книги рекордов Гиннесса", пузырь и спросил:
- Мы можем подумать?
- А как же! - охотно отозвался Блюмберг. - Кто же такие решения принимает с бухты-барахты?! Думайте, ребята, думайте! У вас есть примерно по две с половиной минуты.
Пузырь на губах Макса от изумления лопнул.
- А если мы скажем: "нет"? - спросил он.
- Или попросим на раздумья сутки? - добавил Николо на своем берлинском диалекте.
Блюмберг посмотрел на часы.
- У вас осталось по две минуты. Или я услышу "да", или вы меня больше никогда не увидите. У вас в жизни будет много увлекательных предложений. Но вы всегда будете помнить о моем. Не хотелось бы вас шантажировать, но это не очень хорошая перспектива. Потому что в жизни что самое противное? Упущенные возможности.
Уже первые опыты показали, что Блюмберг не переоценивал свою голову. Как и головы своих компаньонов - а они действительно с самого первого дня стали не сотрудниками, а компаньонами. В отличие от консалтинговых фирм, которые, в сущности, торговали прогнозами, он сам вмешивался в дела или вел биржевую игру через третьих лиц. И не было случая, чтобы он оказался в проигрыше. У него был поразительный, крысиный нюх на запах рынка. У Николо и Макса иногда возникало ощущение, что шефу и не нужно просматривать материалы, собранные в Интернете и распечатанные для него во время круглосуточных дежурств у компьютеров. Он просто кладет руку на папку, а потом извлекает из груды бумаг нужную - самую важную.
При этом характер Аарона Блюмберга был вздорным до невозможности, любая мелочь могла привести его в неописуемую ярость. Правда, у него хватало ума и такта позже извиняться за свои вспышки, но на первых порах это вносило в отношения компаньонов немалую нервозность.
Однако по мере того как росли банковские счета Макса и Николо, они все меньше внимания обращали на сумасбродства шефа. У него на плечах была голова. А остальное неважно. Молодое поколение выбирает не эмоции, нет.
Оно выбирает мозги.

Коммерческий аналитический центр Аарона Блюмберга не имел ни приемной, ни парадного входа. Почта поступала на абонентский ящик, городской телефон был известен лишь чрезвычайно узкому кругу деловых знакомых Блюмберга, были засекречены и личные телефоны - как самого Блюмберга, так и
его компаньонов.
Подняться в офис можно было только из подземного гаража, причем лифт был единственный, а ключи от него были лишь у самого Аарона, Макса и Николо. А ключи от квартиры Блюмберга - вообще лишь у него. Только перед уборкой он оставлял их фрау Гугельхейм и затем тотчас же забирал. Так что, если вверху хлопала дверь лифта, можно было без труда понять, что появился кто-то из своих.
В этот день, 4 мая 1992 года, дежуривший у компьютера Макс, выйдя подышать свежим воздухом и полюбоваться веселящими глаз древними зелеными крышами старого Гамбурга, увидел сверху, как во двор вкатывает канареечного
цвета "ситроен" Блюмберга выпуска девятьсот лохматого года.
Поскольку сам Макс ездил на новеньком "порше", а Николо недавно купил себе "альфа-ромео", несоответствие машин хозяина агентства и его сотрудников невольно бросалось в глаза. Но Блюмберг нашел объяснение, которое, в общем-то, всех устроило:
- А на кой мне, мать-перемать (это у него были такие придаточные слова, не имеющие никакого смысла ни в русском, ни в немецком языке), ваш сраный "порше"? Трястись над ним? А над этой тачкой я могу не трястись.
Он и не трясся. Даже с высоты мансардного этажа было видно, что "ситроен" ободран со всех сторон, откуда только можно. Не потому что Блюмберг не умел ездить, просто ему неинтересно было следить за такими мелочами, как расстояние от его машины до мусорного бака или асфальтового катка. Ездить же он умел. Однажды после случайной драки с водителями-дальнобойщиками Блюмберг так провел огромный "вольво"-рефрижератор по глинистому откосу, что потом местная полиция все выпытывала у него, не выступал ли он на евроазиатских или других ралли.
Но сегодня шеф, похоже, был настроен вполне благодушно. Он всего-навсего рассыпал в стороны черные пластиковые мешки с мусором на подъезде к дому и вкатил в
подземный гараж, лишь слегка ободрав дверцу. А еще через десять минут Макс услышал гул лифта и хлопанье дверей - сначала лифтовой, а потом мансардной.
Пауза. Сейчас должна упасть вешалка. Из тех старинных, с чугунной основой и облицовкой из старого дуба.
Ага, упала. И, кажется, не слишком удачно. Удачно - это когда она била рогом по голове. А неудачно - когда чугунной станиной по колену или по голени.
Н-да, неудачно.
Минут десять шеф обнаруживал свое присутствие лишь возгласами типа "мать-перемать", потом начал появляться сам. Частями. Сначала в дверном проеме показалась плешивая голова хорошо и с разных сторон повидавшего жизнь человека. Потом показались плечи в сером твидовом пиджаке с клетчатым шарфом. Потом появилось ушибленное колено Блюмберга, которое он волочил за собой, как раненый солдат ногу. Затем появилось здоровое колено Блюмберга, а с ним и
весь шеф в виде несколько помятом и скукоженном от боли в колене, но вполне нормальном. Вполне. Бывало и хуже.
В итогу всех передвижений Блюмберг с ногами забрался в старинное кресло-качалку, которое невозможно было выбросить по причине его необыкновенной тяжести и прочности, немного покачался и сказал, предварив
немецкую фразу некоторым количеством вводных слов типа "мать-перемать":
- Что у нас, мать-перемать, происходит в Тампельсдорфе?
Макс удивился. В Тампельсдорфе, мать-перемать, не происходило ничего. В нем ничего и не могло происходить. Это был небольшой гражданский аэродром, оборудованный для внутренних перевозок. Там стояло несколько личных
спортивных самолетов местных жителей, тройка вертолетов, а
также располагались аэродромные службы, которые обеспечивали движение на этой далеко не самой оживленной линии Вестфалии.
Но Макс не стал пререкаться с шефом. Он вошел в терминал Тампельсдорфа, взял необходимые данные, сделал распечатку и протянул Блюмбергу.
Тот выхватил листок так, как рвут газету с сенсацией из рук уличного продавца.
- "Четвертое мая, 16.30, - прочитал он. - Приземлился частный самолет типа "Сессна" компании "Лиетува". Четвертое мая, 18.20. Приземлился частный самолет типа ДС - "Дуглас" компании "Даугава". Все?
- Все, - подтвердил Макс, не чувствуя за собой ни тени вины за скудость информации.
Но Блюмберг был настроен совсем не миролюбиво.
- Ладно, мать-перемать, - сказал он. - Про тебя я уже все понял. На коленку ты мне не то что компресс не положишь, ты ее пальцем не тронешь. А если тронешь, так только для того, чтобы прижечь ее горячим утюгом. Про то, чтобы поднять эту гребаную вешалку в прихожей, я и говорить не буду. Потому что ты просто не поймешь, о чем это я с тобой толкую. С этим все ясно. Но
две вещи ты для меня все-таки сделаешь! Всего две. Понял? И попробуй, перемать, не сделать!
- Первую я уже сделал, - с усмешкой отозвался Макс и протянул шефу почти полный стакан темного липкого вина под названием "Портвейн Кавказ".
По глубокому убеждению Макса и Николо Вейнцеля, к которому они пришли каждый самостоятельно, своим путем, пить это вино (или подобное, если такое вообще где-нибудь в мире существует) может только Блюмберг. И при этом не
добровольно, а как бы в отместку себе или во искупление какого-то своего давнего и очень-очень тяжкого греха. И грех этот, судя по всему, такой давний, тяжкий и неизбывный, что напиток этот Блюмбергу специально доставляли из России, и он очень ревниво следил, чтобы запасы его не истощались.
Блюмберг принял от Макса стакан "Кавказа" и даже "спасибо" не сказал, что вообще-то было на него не похоже, а могло свидетельствовать лишь о сильном волнении, в котором он находился. Причин этого волнения Макс не понимал и потому слегка удивился приказу, который Блюмберг отдал, покончив
со своей искупительной чашей:
- Залезь в базу данных Тампельсдорфа. Пассажиры, экипажи, маршрут. - Немного подумал и добавил: - И вообще во все местные авиалинии.
Макс помедлил. Он знал о компьютерах все, что может знать человек, и даже немножко больше. Разве что Вейнцель знал столько же - да и то с другой, со своей стороны. Они вполне преуспели в своем деле. Ни для Макса, ни для Вейнцеля не
представляло особой проблемы войти даже в компьютеры НАСА или бундесвера, а не делали они этого лишь потому, что Аарона Блюмберга не интересовали тайны американского космического агентства или система тяжелых вооружений
бундесвера. Что выбросит следующей весной на рынок Карден - другое дело. Как отразится противостояние ООН и Хусейна на цене нефти - тоже интересно. Как мировые биржи отреагируют на победу красных в российской Госдуме - и здесь было над чем подумать. А лезть в секреты НАТО - кому оно нужно?
Так что размышления Макса носили в данный момент не профессиональный, а как бы морально-этический характер.
Еще в первые дни их сотрудничества Блюмберг заявил:
- Мы не собираемся красть никаких секретов. Мы вообще ничего не собираемся красть. Есть подсчеты, которые рисуют любопытную картину. Практически девяносто процентов всей разведывательной информации добывается из материалов открытой печати. И только десять - запомните, юноши, эту
цифру - только десять! - добывается так называемым агентурным путем. И большая половина из этих десяти оказывается на поверку или "липой", или - хуже того - дезой, дезинформацией. Наш путь - открытые источники информации. И у нас достаточно мощные машины, чтобы выловить все, что нам нужно.
Влезть в базу данных Тампельсдорфа или других маленьких аэродромов для Макса Штирмана не составляло никакого труда. Вопрос был в другом. И Макс его задал:
- Значит ли это, что мы переходим пограничную линию?
Блюмберг понял, о чем он хочет спросить. Разговоры на эту тему возникали и раньше. Еще года три-четыре назад, когда Аналитический центр Блюмберга только делал первые шаги, компьютерный рынок даже не определился еще как рынок. Его попросту не существовало. Не было и законов, регламентирующих его деятельность. Только в последние годы начали прорисовываться понятия "законно" и "незаконно". И теперь молодой сотрудник напрямую спрашивал своего шефа, насколько законной окажется их дальнейшая совместная деятельность.
Ответ Блюмберга показался Максу совершенно неожиданным и нелогичным:
- Ты когда-нибудь видел, как горит тайга?
- Что такое тайга? Это лес, так?
- Да, лес. Много леса. Очень много. И сухого. Так вот, когда горит тайга, даже стрелки с вышек слезают. И перестают существовать любые границы. - Он подумал и добавил: - И любые законы.
- Вы хотите сказать, что сейчас горит тайга? - уточнил Макс.
- Прежде всего я хочу узнать сам - так ли это? А что, когда и кому я буду говорить - это другие вопросы. И если ты сейчас же не включишь свое железо, то получишь этой бутылкой по своей белобрысой башке. Копфен. Понял, хрен мамин?
- Яволь, герр капитан! - дурашливо козырнул Макс, манипулируя кнопками клавиатуры.
- Герр капитан! - презрительно повторил Блюмберг, прикладываясь к горлышку "Кавказа". - Зови уж просто: герр оберст. Или совсем просто: господин полковник.
И хотя ничего больше Блюмберг не сказал, а Макс не спросил, молодой немец вдруг понял, что этот потрепанный жизнью еврей не врет: он действительно полковник. И не просто полковник. Ох непросто! И еще как непросто!

Через полчаса Макс положил перед шефом распечатку данных по всем аэропортам местных линий Германии. Блюмберг искупил свой тяжкий грех еще одним стаканом "Кавказа" и затребовал данные по всем морским пассажирским компаниям севера Германии.
Макс возмутился. Глупей приказа не придумаешь. Что можно оттуда выловить? Зачем? Но ослушаться не посмел. Блюмберг был похож на охотничьего пса, охваченного
аратом погони. Не позой. Поза-то как раз у него была, как у дворняги, изнывающей от зноя и блох, но внутри все словно бы подрагивало в напряжении. Поэтому Макс лишь пожал плечами и выполнил эту муторную и дурную работу.
Вскоре белоснежные листки распечаток заполнили все свободные углы комнаты. Блюмберг едва ли не рвал из пасти лазерного принтера готовые оттиски, в секунду прочитывал их и либо бросал на пол, либо откладывал на стол, который подтащили к качалке.
Еще через час этой дурной, по твердому убеждению Макса, и совершенно бессмысленной работы Блюмберг вновь уютно устроился в качалке и внимательно просмотрел все отобранные материалы. Потом протянул их Максу, как бы милостиво разрешая и тому порадоваться успеху общего дела.
Но Максу этого не удалось. Как ни вглядывался он в имена людей, приплывших или прилетевших в Германию за минувшие день-полтора, сколько ни повторял про себя, по-школьному шевеля толстыми губами, названия судов, типы
самолетов и пароходные компании, в голове не складывалось ничего.
В голове было то же, что и во всей мансарде, - бумажная каша.
Блюмберг все более и более уныло поглядывал на молодого компаньона, который даже про жвачку свою забыл, потом заявил:
- Последний шанс. Нет - значит, нет. А чего нет, того нет и быть не может. - Сформулировав этот странный и требующий длительного обдумывания афоризм, Блюмберг каким-то иным образом сложил лежавшие перед ним документы и протянул Максу: - А так? Говорит это тебе что-нибудь?
Ничего это Максу не говорило. Хоть тресни.
- Последняя подсказка, - проговорил Блюмберг. - Но это - точно последняя, клянусь мамой Ривой. Вчера во Франкфурте-на-Майне приземлился самолет Люфтганзы, следующий из Москвы. Среди пассажиров первого класса было два человека. Одного ты не знаешь и знать не можешь. А другого не можешь не
знать. Вот он!
И Блюмберг жестом фокусника бросил перед Максом номер иллюстрированного журнала, на первой странице которого какой-то вполне обычный с виду, средних лет и довольно респектабельный господин обменивался рукопожатиями с
встречавшими и принимал первые робкие тюльпаны.
- Я не видел его в Интернете, - сообщил Макс.
- Сдвинулись вы на своем Интернете, - отмахнулся Блюмберг. - Я его там тоже не видел. Я просто притормозил у киоска и купил журнал. Тебе не приходит в голову, что сохранились и такие вот простые способы добывания
информации?
Макс внимательно всмотрелся в человека на снимке.
Да, он его знал. Его знал весь мир.
Потому что это был один из самых могущественных людей России - один из первых вице-премьеров правительства, курировавший экономический и топливно-энергетический
комплексы, Андрей Андреевич Шишковец.
Только тут до Макса начало кое-что доходить.
- Переговоры, - предположил он.
- Еще один такой же ответ, и я налью тебе целый стакан "Кавказа", - пообещал Блюмберг.
От этой перспективы Макса слегка перекосило, но он все-таки мужественно продолжал:
- Тайные.
- Но у всех на виду, - подхватил Блюмберг. - И от этого еще более тайные. Предмет переговоров?
- А "Кавказом" не будете угощать? - опасливо поинтересовался Макс.
- Так и быть, - ответил шеф, не выпуская из рук бутылки. - Раз не ценишь, зачем продукт переводить? Ну?
Макс перебрал бумажки с фамилиями пассажиров маленьких самолетов и судов, полученные из местных компьютеров. Из них выбрал шесть. Перечислил:
- Министр финансов Латвии. Министр морского транспорта Литвы. Председатель национального банка Эстонии. Министр морского транспорта России. Остальное - мелочь: немцы, финны, шведы, датчане. Практически - ни
одной ведущей фигуры. Уровень: члены экспертных групп, не больше. Шеф, если вы еще раз приложитесь к этой бутылке, я наблюю прямо вам на колени.
Аарон Блюмберг с нескрываемым сожалением посмотрел на остатки "Кавказа" и отставил бутылку. Правда, не далеко.
- Ладно, глотай свой джин. Совсем молодежь распустилась. Мало того, что им джин подавай, так еще и тоником норовят
разбавить. - Он немного подумал и добавил: - А некоторые извращенцы - еще и льдом!
Макс не понял, почему лед и тоник в джине - извращение, Но уступка шефа с "Кавказом" была в известном роде историческим событием, и Макс решил не омрачать своего торжества ненужными вопорсами. Единственное, что его огорчало: то, что Николо Вейнцель не поверит, будто шеф
согласился отменить свое царское угощение. Нет, не поверит. А сам шеф не подтвердит, гордость ему не позволит. Так что придется этому успеху радоваться в одиночку.
Но голова Блюмберга была занята более существенными вещами.
- Предмет переговоров ты определил правильно - Балтика. Уровень участников - тоже. Теперь предскажи итог, и
клянусь, что никогда больше не потрачу на тебя ни капли "Кавказа".
- Итог - нуль, - почти не задумываясь, ответил Макс.
Блюмберг молчал.
- Итог и не может быть другим при таком составе участников, аргументировал Макс. - Первый вице-премьер России и мелкая сошка от финнов или прибалтов. Эти переговоры были обречены на провал изначально.
- Почему?
- Этого я не знаю, - признался Макс.
- Что из этого следует?
- Для кого?
- Для того бардака, который называется мировым экономическим сообществом, - это раз. Для России - два. И наконец для нас с тобой, мой юный пытливый друг.
- Для нас с вами из этого не следует ничего, - твердо ответил Макс, одновременно понимая, что за словами его шефа стоит какая-то другая правда, более масштабная, обесценивающая его маленькую и вроде бы верную правду.
И оказался прав.
Блюмберг извлек из-под кресла бутылку, прикончил остатки "Кавказа" и сказал:
- А вот в этом ты лажанулся.

III

Макс и Николо давно уже привыкли к экстравагантным выходкам своего шефа. Но в этот вечер он превзошел самого себя. Приказав Максу срочно вызвать в офис Николо (и не по сотовому телефону, а по уличному таксофону, с соблюдением всех предосторожностей), для начала усадил обоих своих молодых сотрудников за компьютеры и приказал войти во все телесистемы аэродромов и портов, из которых Макс днем получал информацию, и самым тщательным образом
проверить, не осталось ли там их следов.
Глупость была несусветная. Да какая разница, остались там их следы или нет? Но Блюмберг в объяснения даже вдаваться не стал, лишь коротко сказал: "Приказ". И поскольку к такой форме обращения со своими сотрудниками он прибегал лишь в исключительных случаях, им ничего не оставалось, как взяться за работу.
Следующему приказу предшествовал вопрос:
- Каким образом можно проверить, отслеживает ли охранная служба телесистем случаи несанкционированного вторжения?
Макс и Николо лишь руками развели. Что значит: каким образом?
- Вам прямо сейчас начать объяснения, шеф? - поинтересовался Макс. - Или можно завтра с утра?
- Сколько они займут?
- Года три, - подумав, ответил Макс.
Николо возразил:
- Нет, не меньше четырех. Если вообще получится.
Блюмберг уже понял, что сформулировал вопрос неправильно, но он был не из тех, кто в таких вещах легко признается.
- Что значит "если"? Ты хочешь сказать, сопля зеленая, что я вообще понять этой хренобени не смогу? - хмуро уточнил он.
- Правильно, магистр! - радостно подтвердил Николо. - Вообще. Ничего. Никогда.
- И ни за какие деньги, - рассудительно добавил Макс.
- Отставить базар! Формулирую вводные: можно ли проверить отслеживание случаев несанкционированного вторжения?
- Яволь, герр оберст, - отрапортовал Макс.
- Натюрлих, магистр, - подтвердил Николо.
- Так вот и займитесь этим, сукины дети, вместо того чтобы издеваться над старым человеком, который из сил выбивается, чтобы дать вам заработать на маленький штюк вашего, мать-перемать, брота.
- Объекты, магистр? - уточнил Николо.
- А те же, где вы лазили. Аэропорты, пристани.
- Все? - ахнул Макс.
- Ну да, все, - безмятежно подтвердил Блюмберг.
- Да это же на всю ночь! - завопил Макс и тут же перебил себя: - Николо, давай его убьем, а? Бутылкой "Кавказа", а? Ну, дадут нам года по два. Мы же будем в состоянии повышенной возбудимости, правильно? Зато два года лежать на тюремной койке и ничего не делать. Как?
Но Вейнцель с ходу уловил в поведении шефа нечто, сразу его насторожившее. Поэтому он жестом прервал Макса и спросил:
- Это так серьезно, шеф?
- Серьезно? - переспросил Блюмберг. - Нет, малыш. Это не серьезно. В немецком языке нет такого слова, чтобы определить, насколько это серьезно. В русском есть, но ты все равно ни хрена не поймешь. Оно не переводится. А поэтому кончайте ваньку валять и включайтесь в работу.
- Горит тайга? - догадался и Макс.
- Горит, - подтвердил Блюмберг. - И сейчас только от вас зависит, успеем ли мы выскочить из огня.



В начале четвертого утра Макс охрипшим от долгого молчания голосом воскликнул:
- Есть! Тампельсдорф! Включены все мощности!
- У меня тоже, - отозвался Николо. - Рейнгард. Все мощности.
- Франкфурт-на-Одере!
- Бремен!
- Исланд! Что происходит, шеф?
- А вот то, Никола, и происходит. Про которое в русском языке есть слово, а в других языках мира нет. Не засекут нас?
- Исключено, - заверил Макс.
- Активность поиска по зонам фиксируется?
- Нет ничего проще. Автоматически.
- Вот и ставьте машины на автоматику и немного подождем, - подвел итог Блюмберг. - Посмотрим, что к чему. Можете трескать свой джин, а "Кавказу" - хрен вам. Самому мало. И запасы пополнять будет сейчас, судя по всему, не так просто.
- Судя по чему? - попытался уточнить Макс.
- Судя по международной обстановке, сынок.
- Это вы так шутите? - спросил Николо.
- Ребята, я никогда в жизни не был таким серьезным, как в этот час, - заверил своих компаньонов Аарон Блюмберг и сковырнул пластмассовую пробку с очередной бутылки "Кавказа".


Около четырех утра сквозь просторные окна мансарды внутрь проникли первые свежие лучи зябкого майского солнца, завозились воробьи в старинных медных желобах, загукали голуби. Макс Штирман поднял от стола словно бы налитую свинцом голову, мельком глянул на мониторы, отметив, что компьютеры по-прежнему работают в автоматическом режиме, и начал снова пристраиваться подремать на плоской и скользкой столешнице, но тут его взгляд неожиданно упал на кресло-качалку, рядом с которым прямо на коврике безмятежно дрых
Николо.
В качалке полулежал Блюмберг. В той же позе, что и раньше, - в позе облезлого дворового пса, одолеваемого мухами и блохами. Но что-то заставило Макса насторожиться. И лишь стряхнув сонную одурь парой крепких затяжек "Мальборо", Макс понял, в чем дело: Блюмберг был совершенно трезв. Да,
трезв. Это при том, что усыпанный пустыми бутылками "Кавказа" пол вокруг качалки вызывал мысль о мощной артподготовке, которая была только что проведена артиллерийским дивизионом.

Макс и Николо давно заметили за шефом эту особенность.
Блюмберг никогда не напивался. Независимо от того, пил ли он свой любимый "Кавказ" или рейнские вина на приемах, сначала он становился слегка расслабленным и добродушным. Но чем больше алкоголя он в себя вливал, тем меньше от этого
добродушия оставалось. Пока не наступал наконец момент, которого Макс и Николо панически боялись: Аарон Блюмберг был готов на любой подвиг. От серьезных случаев Господь пока хранил, но до драк дело доходило не раз, причем Блюмберга не только не смущало численное или физическое превосходство противника - оно его словно бы возбуждало.
При этом у Блюмберга появлялись не просто злость и кураж разогретого выпивкой человека. Нет, он словно бы перерождался: ничего не оставалось от траченного жизнью еврея, которому с похмелья можно дать шестьдесят лет, а после хорошей парикмахерской сорок. Он превращался в полную свою противоположность, совершенно в другого человека. Будто менял свое обличье. Вместо разболтанного, слегка фатоватого, неряшливого, немолодого и не очень здорового человека с засыпанными перхотью плечами вдруг появлялся хладнокровный зрелый боец, владеющий всеми видами боевых искусств, умеющий стрелять из всего, из чего можно и нельзя, умеющий превратить в оружие любой случайно попавшийся под руку предмет. Боец, не делающий ни единой ошибки, потому что ставка его была не на драку с непонятным исходом, а совсем на
другое: или ты победил, или ты погиб. Третьего нет, третьего просто не существует в природе.
От памятной стычки с водителями тяжелых грузовиков, которым, конечно же, не стоило высказывать своих соображений о машине Блюмберга, в сознании Макса осталось лишь одно смазанное воспоминание - как от фотоснимка, сделанного в движении со слишком большой выдержкой. Сначала на площадке перед придорожным кафе были они трое в окружении двух десятков дальнобойщиков, при этом грузный Макс и щуплый Николо прикрывали спинами шефа. Потом их почему-то оказалось всего трое, а дальнобойщики валялись
возле огромных колес своих грузовиков, а один висел на кабине. Потом вдруг выяснилось, что Макс и Николо молотятся головами обо все выступы кабины, безуспешно пытаясь хоть как-то закрепиться, а за рулем сидит Блюмберг и на скорости километров сто двадцать ведет "вольво" с вагоном-рефрижератором сначала по самой кромке глинистого оврага, потом по жутко крутому откосу, потом под колесами раздался треск бревен старого, давно никем не используемого мостика, и "вольво" одного из злосчастных дальнобойщиков оказывается на другой стороне реки в полной недосягаемости и от двух других грузовиков, снаряженных в погоню, и - главное - от трех патрульных машин полиции, вызванной хозяином кафе в самом начале драки.
Нужно отдать должное Аарону Блюмбергу: он нечасто доводил себя до такой кондиции. Но его молодым компаньонам пришлось провести немало часов в наблюдениях за ним и в обсуждении особенностей его характера.
Как и всем молодым немцам (или даже как всем молодым людям вообще), Максу Штирману и Николо Вейнцелю было в высшей степени наплевать на особенности характера и образ жизни их старшего компаньона. Он давал хорошо (и даже очень хорошо) зарабатывать им, они давали так же хорошо зарабатывать ему. Этими служебными по существу и внешне доброжелательными отношениями все могло бы и закончиться, если бы Макс и Николо не понимали, что они в гораздо большей степени зависят от Блюмберга, чем он от них. Блюмберг мог найти других программистов, они другого такого шефа - нет. И потому их разговоры о Блюмберге были столь же глубокомысленны и внутренне напряженны, как разговоры о судьбах русской культуры на московских кухнях.
Но едва они всерьез задумались и заговорили о шефе, как тут же выяснилось, что весь Блюмберг - одна сплошная загадка. Один большой Fragezeichen - вопросительный знак.
Где он родился, когда, в какой семье? Почему, будучи гражданином Израиля и обладая несомненно семитскими именем и фамилией, он пишет в официальных документах о своем русском происхождении? Откуда он свободно знает пять европейских языков, не считая русского, польского и болгарского?
Где и как он учился искусству биржевого маркетинга? Откуда у него такие связи, что при необходимости он в полчаса может мобилизовать до нескольких десятков миллионов долларов? Откуда в нем хладнокровие "зеленого берета"?
Да и вообще, доннер-веттер, кто он такой, этот, как он себя и других называет, хрен мамин? И почему, кстати, мамин, а не папин?
Не было ответов на эти вопросы. Как и на многие другие. Не было этой фамилии ни в базе данных Пентагона и Лэнгли, ни в компьютерах израильской армии и "Моссада", ни даже в бывшем КГБ, код которого поддался стараниям Макса и Николо с наибольшим трудом не потому, что он был слишком сложным, а
потому, что они долго вообще не могли разобраться во всех этих дикарских аббревиатурах: ФСК, ФСБ, МВД, ФАПСИ, ФСНП. Последнее было выяснить трудней всего, а делом оказалось пустым. Под этими буквами скрывалась Федеральная
служба налоговой полиции России, к которой Блюмберг при всем своем желании не мог иметь никакого отношения. И не имел.
В конце концов Макс и Николо смирились. Шеф по-прежнему вызывал у них жгучее любопытство, но они ограничивались раздумьями, наблюдениями и обсуждениями. И хватит, хватит.
Немцы - благоразумный народ. И проявляется это уже с младых ногтей.

И теперь, очень ранним утром 5 мая 1992 года, увидев шефа совершенно трезвым. Макс удивился не тому, что тот трезв, а совсем другому - тому, насколько он трезв. Блюмберг был в таком состоянии, в каком Макс шефа никогда не видел. Он лишь догадывался, что тот может быть и в такой
собранности - собранности бойца, которому предстоит решающая схватка. При этом он все так же наперекосяк полулежал в качалке, покачивал ногой, иногда трогал рукой отросшую за ночь седоватую щетину и осуждающе покачивал
головой, как бы укоряя себя за то, что ему лень пойти в ванную и побриться. Но и при этом было ясно: шеф в любое мгновение может прыгнуть с мансардной крыши без всякого вреда для себя или выкинуть что-нибудь такое, что можно видеть только в крутых американских боевиках.
- Очухался? - поинтересовался Блюмберг, заметив взгляд Макса. - Хватит, поночевали. Буди Николу.
Но сколько Макс ни тряс компаньона, тот лишь мотал головой, мычал, но глаз упорно открывать не желал. Блюмберг решил проблему просто. Он принес из кухни двухлитровый ковш холодной воды и вылил на голову несостоявшегося светила Берлинского университета. Тот раскрыл глаза и сказал:
- Гутен морген.
При помощи Макса и Николо Блюмберг выяснил, что активные поиски несанкционированных входов в базы компьютерных данных малых аэропортов и пристаней начались около трех часов утра и активно продолжались до пяти.
Непонятно, какой вывод сделал Блюмберг из этого ничего не означающего, по убеждению Макса и Николо, факта, но он приказал переписать данные на дискету, зашифровать и отправить дискету на хранение в сейф Национального банка, в котором агентство Блюмберга арендовало ячейку. С поручением послали Макса. Когда он вернулся, то обнаружил, что во всей мансарде нет ни одного свежего клочка бумаги, все порезано в специальной машине, а обрезки вынесены к мусорному фургону турок, самолично Николо погружены и сопровождены до
мусоросжигающего завода.
Но последний приказ, отданный Блюмбергом, заставил не только Макса, но и более доверчивого Николо Вейнцеля подумать о том, не подействовал ли таинственный "Кавказ" на умственные способности их шефа. Блюмберг приказал вынуть из всех машин жесткие диски, уничтожить их, отключить все порты компьютеров от питания и сетей, все обесточить и придать помещению такой вид, будто сюда не заглядывали уже лет пять. И при всем внешнем спокойствии и даже благодушии вид у Блюмберга был такой, что даже у незнакомого человека язык не повернулся бы ему возразить.
Когда все было приведено в соответствующий вид, Блюмберг приказал сотрудникам съездить домой и привести себя в приличный вид, а сам спустился в свою квартиру. Через полтора часа он встретил обоих у въезда в подземный гараж.
На Блюмберге был артистический серый сюртук от Сен-Лорана, серый цилиндр и серые замшевые перчатки в руках. Туфли напоминали гамаши начала века, они не завязывались на шнурки, а застегивались сбоку на кнопки. Чуть набриолиненные волосы облегали лысину мудреца благородно-серым венцом, в
лице была молодящая испанская смуглинка, а контактные линзы превратили тусклые глаза флегматичного финна в яркие, излучающие любопытство и тонкий вкус к жизни глаза испанца чуть-чуть в летах, но еще ого-го.
Это и сказал Макс, первым увидев шефа:
- Ого-го! Такое впечатление, что вы собрались на дипломатический раут!
- Примерно туда я и собрался, - кивнул Блюмберг. - А ты меня отвезешь. Я, конечно, и сам могу на твоей тачке доехать...
- Нет!!! - завопил Макс. - Только не это! Отвезу! И
привезу. И буду целый день возить. И еще на чай дам, только не трогайте мою тачку!
- Я почему-то так и думал, что ты согласишься, - проговорил Блюмберг. - Тебе, Николо. Сегодня в полдень в "Президент-отеле" Кельна начинаются пленарные заседания так называемого Балтийского клуба. Найми съемочную группу, сиди с ними в зале, пусть снимают все подряд. Все, понял? Без
единой купюры! Предупреди режиссера: никакого монтажа, кассеты мне нужны в первозданном виде. Иначе ни шиша не заплачу.
- Это на него подействует, - согласился Николо, садясь за руль своего фиалкового "альфа-ромео" в тайной надежде, что шеф не передумает и не покусится на него.
Но Блюмберг и не думал об этом. Он рассеянно постучал сложенными перчатками по атласным полям цилиндра, как бы вспоминая, не забыл ли чего, и удовлетворенно кивнул:
- Кажется, все в порядке. Поехали.
- Куда? - полюбопытствовал Макс.
- В Кельн. А там сначала - в Балтийский клуб. Потом, может быть, в российское консульство. Но скорее всего - в Кельнский собор. Если быть точным, его следовало бы назвать Домским. Так он и называется. Но я как-то привык, что Домский собор - это в Риге, а в Кельне - Кельнский.
- Вы собираетесь слушать в соборе мессу?
- Нет. Во-первых, сегодня будни и никаких месс не служат. А во-вторых... Видишь ли, я намерен встретиться там с одним человеком и объявить войну России.
Макс едва не врезался в мусорные мешки - те самые, мимо которых никогда равнодушно не проезжал Блюмберг.
- Как? - переспросил он. - Объявить войну России? Я вас правильно понял?
- Ну, не объявить, ладно. Но предупредить, что в случае чего объявлю. Ты бы поаккуратней рулил, а? А то мне в порванном сюртуке на прием являться как-то не совсем...
- Объявить войну России, - изумленно повторил Макс. - Да кто вы, мать-перемать, такой?!
Блюмберг усмехнулся, причем усмехнулся, как машинально отметил Макс, не своей обычной полуухмылкой, а усмешкой родовитого графа или князя, к которому обратились с комичным вопросом.
- Кто я такой? Это сейчас неважно, сынок. Важно совсем другое: что она из себя представляет, эта Россия...

IV

Как и было указано в пресс-релизе, разосланном во все информационные агентства и крупнейшие газеты Европы, пленарные заседания Балтийского делового клуба начались 5 мая 1992 года в конференц-зале "Президент-отеля", весьма помпезного и суперсовременного сооружения, для которого жители Кельна после горячих дискуссий отвели место не в центре города, как в большинстве европейских столиц, а на окраине, в зоне парков. Решение оказалось удачным во всех отношениях. И не перла в глаза суперсовременность, к которой не сразу привыкают коренные жители города, и город шагал в ногу со временем, и модерновые крылья "Президент-отеля" как-то сгладились окружающим парком, усмирили свою агрессивность. Да и место было удобное для заседаний и конференций: тихо, спокойно, никаких уличных демонстраций и пикетов. Про ВИП
и других состоятельных постояльцев и говорить нечего: за новым отелем сразу же укрепилась репутация одного из самых удобных и спокойных отелей Германии. Хоть и далеко не самого дешевого. Очень недешевого. Очень.
Поэтому, вероятно, участники Балтийского делового клуба жили кто где - в городских пансионатах и небольших отельчиках, в консульствах, а на заседания их доставляли микроавтобусы и автомобили знакомых или других сотрудников консульств. Только два члена Балтийского клуба жили в самом
"Президент-отеле" - вице-премьер России Шишковец и адмирал Кууляйнен, президент клуба. Апартаменты отеля полагались ему по статусу.
Открытие Балтийского клуба, на котором были оглашены приветственные телеграммы президента России и канцлера Германии, было отмечено строкой-двумя в вечерних новостях и на страницах утренних газет. И в тот же день всех журналистов как корова языком слизнула. Лишь одна съемочная группа Кельнского телевидения трудилась с необычной старательностью, записывая все выступления подряд. Это сообщало заседаниям клуба хоть какую-то значительность, заставляло выступавших говорить убедительней, доказательней. Каждый понимал: говорит для истории. Непонятно, правда, для какой, но все равно - не в пустоту равнодушного зала, а на пленку, для вечности.
Никто, конечно, и знать не мог, что эту пленку просматривает всего один человек - президент Коммерческого аналитического центра господин Блюмберг. Да и просматривает в основном на скорости, лишь изредка останавливая мелькание видеоряда, чтобы прослушать заинтересовавшую его фразу.
Уже после первого дня заседаний это занятие можно было с чистой совестью прекратить, потому что картина прорисовывалась предельно ясная - даже и не для такого опытного аналитика, каким был Блюмберг.
Разыгрывалась "балтийская карта". Предоставив независимость прибалтийским республикам, Москва неожиданно для себя обнаружила, что осталась практически без выхода в Балтику. Ленинградский порт и порт города К. - вот и все, что сохранилось от некогда прорубленного Петром Первым окна в Европу. Две маленькие форточки. Основной поток грузооборота приняли на себя гораздо более выгодно расположенные и технически лучше оснащенные порты
Таллина, Риги, Вентспилса, Лиепаи. Москва использовала ежегодный съезд Балтийского клуба, чтобы предъявить свои претензии конкурентам. Она хотела иметь свою долю в мощном балтийском товаропотоке, который давал жизнь всей Северной Европе еще со средних веков. Но аргументы ее были ничтожны. Их практически не было. Все они были на уровне детсадовских разборок: вот мы вам независимость дали, а вы.
Западные партнеры, перевозчики из Германии и Скандинавии, заняли нейтральную позицию: мы не занимаемся политикой, мы занимаемся бизнесом. Мы будем работать с теми партнерами, условия которых нас больше устроят. А тут и Польша попыталась всунуться со своим малым каботажем, чем вообще перемешала все карты и превратила Балтийский клуб в нечто вроде международной туристической ярмарки.
Ощутив, вероятно, бесперспективность замысла, вице-премьер Шишковец уехал в Гейдельберг, где училась его дочь, а российскую делегацию возглавил министр морского транспорта. Кроме него в российскую делегацию входили еще четыре эксперта и две переводчицы. Всех их Блюмберг хорошо знал: рассматривал в разных ракурсах и на пленке, и в зале из ложи прессы, где он первые три дня появлялся в своем сером костюме, цилиндре и в перчатках, вызывая удивленно-настороженные взгляды участников Балтийского клуба. Глава российской делегации и переводчицы Блюмберга не интересовали, трое экспертов тоже, а вот четвертый
интересовал - и очень. Настолько, что Блюмберг приказал отснять телекамерой целую пленку о нем и дважды внимательно ее просмотрел, ни разу не ускорив изображения.
На пленке был высокий, сутуловатый человек лет шестидесяти, с плоским голым черепом, с крупным носом с горбинкой, с властным хмурым лицом. При этом чувствовалось, что властность его не показная, а сидящая где-то в самой глубине его натуры. Внешне же он выглядел скромно одетым пожилым человеком среднего достатка, предупредительным, внимательным к собеседнику, немногословным и благодарным слушателем.
И все-таки эту властность было не скрыть. Она проявлялась в любой мелочи: в нетерпеливом взгляде, который он бросал на кого-либо из членов делегации, когда человек медлил с ответом или слишком долго искал нужные ему документы, в полном выпадении из зоны его внимания водителя и консульских охранников, которые сопровождали делегацию, - они для него просто не существовали как физические объекты. Мало кто решался подойти к нему с каким-либо вопросом, когда он сидел задумавшись в своем кресле. И в этой самоценности его раздумий тоже была властность, пропитавшая всю суть этого
человека. В обращении с министром транспорта, официальным руководителем делегации, он был вежлив и прилично почтителен, но у того волосы прилипали ко лбу, когда ему приходилось о чем-либо долго говорить с этим жилистым стариком, а поговорив, он отходил в сторону с видимым облегчением.

Профессор - так обращались к нему все члены российской делегации.

Первые три дня Профессор добросовестно, от звонка до звонка, просидел в конференц-зале "Президент-отеля", внимательно слушая выступавших и делая пометки в узком черном блокноте, но после первого же перерыва на четвертый день, когда трибуна Балтийского клуба стала напоминать лестничную площадку, на которой выясняли отношения соседи-прибалты, он не вернулся в зал заседаний. Выйдя на улицу, сел в микроавтобус российского консульства и что-то приказал водителю. Появившийся вслед за ним Блюмберг небрежным
жестом подозвал Макса, все эти дни исправно служившего ему личным водителем, бросил перчатки в цилиндр, а цилиндр на заднее сиденье и приказал:
- За ним. На хвост не садись, я знаю, куда они едут.
- Куда? - спросил Макс.
- Сегодня день, когда исполняются мечты, - подумав, ответил Блюмберг.
- Мать-перемать! - вырвалось у Макса. - Шеф, вы когда-нибудь отвечаете прямо на тот вопрос, который вам задают?
- А о чем ты спросил?
- Куда они едут. Этот вот хрен мамин в задрипанном "мицубиси" с двумя охранниками. Куда они едут? Вот и все, что я спросил!
- А! - словно бы с легким разочарованием протянул Блюмберг. - И столько волнений из-за такой ерунды. В Кельнский собор!..

Как и всегда в начале сезона, когда еще действуют льготные цены на чартерные авиарейсы и "зеленые", пониженные тарифы в многочисленных городских и пригородных полупансионах, древний Кельн был под завязку набит
туристскими автобусами едва ли не всех фирм Европы и Ближнего Востока. Только на площади перед Домским собором, рыбьей костью торчавшим в свежем майском небе, базарно-праздничная суета словно бы стихала. Здесь тоже было
очень много автобусов со звездами на бортах, обозначающими количество предоставляемых компанией услуг (одна - туалет, две - туалет и бар, три - туалет, бар, душ), но они как бы рассасывались, принижались и рассеивались,
становились незаметными в сени серой стремительной готики собора (147 метров в высоту, сообщали почтительно гиды, а туристы почтительно записывали), точно бы подчиняющей себе окружающее пространство, уравнивающей с собой, каждому предмету указывающей его истинные размеры и место.
Истинные размеры ближнего моста через Рейн и торговых "хаусов" соседней Шпиллерштрассе были ничтожны, разноцветных и разномастных туристских автобусов попросту не существовало, мерой Домского собора были только человек и Бог. При этом меру своей ничтожности определял сам человек. Бог Кельнского собора был милостив, поэтому человек не был раздавлен наполненной солнцем высотой сводов и сиянием цветных витражей, он просто оставлял за воротами собора спесь и тщету, как "роллс-ройсы" и многозвездочные
туристические чудовища, и входил сюда как путник после долгой и трудной дороги.
Слева от входа в главный зал огромным кубом серела бетонная нашлепка. Из верхней ее части выглядывал фюзеляж авиабомбы. Для гидов туристских групп это была отправная точка маршрута. Они вполголоса объясняли туристам, что во время второй мировой войны сюда угодила бомба. Было решено не ремонтировать поврежденный угол собора, а оставить как есть - на память и в назидание будущим поколениям. И эта старая рана, бомбовый хвостовик и серый бетон, словно бы еще больше сближали в соборе человека и Бога. Бог был уязвим, Бог
был раним. Бог был близок, как один человек может быть близок другому.
Если захочет.
И если сможет.

Человек, которого все члены российской делегации на Балтийском клубе называли Профессором, миновал главный зал, наполненный неназойливым движением людей, прошел в дальний полутемный неф и сел на церковную скамью, которые располагались рядами, как кресла в театральных залах или в залах ожидания на вокзалах. Через минуту на полированный дуб скамьи через кресло от него опустился Аарон Блюмберг.
Профессор словно и не увидел его. Он рассеянно-властно из-под кустистых седых бровей оглядел малолюдный зал, темные хоры и мерцающие трубы малого органа и негромко произнес, обращаясь скорее к хорам, чем к сидевшему рядом Блюмбергу:
- Похоже, что сегодня день, когда сбываются мечты.
- То же самое, почти слово в слово, я сказал полчаса назад своему драйверу, - помедлив, ответил Блюмберг.
- Драйверу? - переспросил Профессор.
- Я хочу быть правильно понят. Для этого нужно быть точным во всех словах. Этот человек выполняет роль моего водителя, но он не мой водитель.Поэтому я его так и назвал.
- Что ж, здравствуй, полковник.
- Здравствуйте, учитель.

V

Первый вице-премьер российского правительства Андрей Андреевич Шишковец ткнул толстым пальцем в кнопку "Stop" на диктофоне и непонимающе, а от этого словно бы раздраженно взглянул на Профессора:
- Почему он назвал вас учителем?
- Потому что он мой ученик. Я работал с ним больше десяти лет. Начиная с последнего курса академии КГБ.
- Он всегда называл вас учителем?
- Никогда. Сегодня - первый раз. Никому не чужды человеческие слабости. Сентиментальность - одна из них. А она всегда несколько высокопарна. Так что не будем придираться к словам.
- О каких сбывающихся мечтах у вас шла речь?
- Двадцать три года назад мы с ним встретились в этом же соборе, в том же боковом нефе. Он вызвал меня на встречу, чтобы объявить, что уходит на Запад. В разговоре сказал, что мечтает о том дне, когда мы снова встретимся в этом же соборе и просто посидим и послушаем малый орган. Там на хорах, даже когда нет службы в большом зале, всегда играют органисты. То ли студенты консерватории, то ли ученики органиста, не знаю. Вот он и сказал, что мечтает о том дне, когда мы будем просто сидеть и слушать музыку и не думать о том, сколько агентов задействовано в операции его перехвата и секретного изъятия. Был тогда такой термин. Старый термин, введенный в
обиход еще со времен Дзержинского.
- Вы уже знали, что он уйдет?
- Да. Он встретился со мной, чтобы передать кое-какие документы и сформулировать свои условия.
- Сколько же агентов было задействовано в операции?
- Много.
- И не сумели перехватить?
Профессор помедлил с ответом. Он вызвал звонком дежурного консульского пункта связи, в помещении которого шел разговор, попросил принести чашку кофе покрепче, без молока и без сахара, и только после этого ответил своему сановному собеседнику:
- Нет.
- Почему?
- Мелкое и вполне простительное в моем возрасте человеческое тщеславие подмывает меня ответить: потому что я был хорошим учителем. Но это не так. В лучшем случае не совсем так. Нет. Главное в другом. В том, что он был хорошим учеником.
- Не скромничайте, Профессор! Если человек двадцать лет уходил от лучшей разведки мира - а разведка КГБ ведь считалась лучшей разведкой, не так ли? - тут мало быть хорошим учеником. Тут и учитель нужен незаурядный.
- Спасибо за комплимент, но вы не совсем правы. Он от нас не уходил. Он даже не очень и прятался. Просто он делал так, что при всей его доступности и открытости мы не могли его взять. Дело в том, что у него всегда было больше информации, чем у нас. И хотя после ухода он не сдал ни одного нашего нелегала...
- Позвольте! - перебил Шишковец. - А все международные связи КПСС? А система финансирования братских партий и национально-освободительных движений? В то время я заканчивал Академию общественных наук и прекрасно помню, какой разразился скандал!
- Я сказал, что он не сдал ни одного нелегала, резидента. По причинам совсем не идеологическим. А этих... Да, престижу партии был нанесен серьезный урон. Вы и сейчас осуждаете его за это?
- А вы? - быстро спросил Шишковец.
Андрей Андреевич был крупным сорокалетним мужиком уральской закваски, начинал в Свердловске, во время горбачевской травли своего уральского шефа поддержал Ельцина без всяких расчетов и задних мыслей, активно проявил себя, будучи депутатом Верховного Совета РСФСР, и после путча 1991 года неожиданно для многих, в том числе и для самого себя, стал одной из самых влиятельных фигур в
российском правительстве. Он был острым полемистом, опыт митингов, предвыборных собраний и парламентских зубодробительных стычек укрепили его веру в себя. Не прошло даром и его пребывание на вершинах властных структур. Однако сейчас Андрей Андреевич ощущал, что ему трудно разговаривать с этим Профессором, который на самом деле был никаким не профессором; он все время чувствовал какую-то принижающую его властность и даже снисходительность в
тоне собеседника, в неспешных длиннотах, которые позволял себе Профессор, даже во взглядах, которые он бросал исподлобья, поднося ко рту чашку кофе. И потому вопрос Шишковца прозвучал резче, чем того требовали обстоятельства,
- ему просто нужно было переломить психологический настрой разговора, и тема давала для этого удачный повод.
Да, давала. Шишковец был связан с КПСС только формально: был, состоял, участвовал. Как все. И не более того. Он не сделал никакой партийной карьеры, хотя связи отца, второго секретаря обкома, давали ему такую возможность. Всего, чего он в жизни добился, он добился сам. В отличие от
Профессора, который всю жизнь просидел в КГБ и внешнеполитическом отделе ЦК и лишь в финале драматических событий августа 1991-го предпринял какие-то меры для блокирования частей КГБ, подготовленных для штурма Белого дома. Что это были за меры, Шишковец не знал, о таких вещах не принято было расспрашивать, но президент очень высоко ценил Профессора и прислушивался к его мнению даже тогда, когда ни к кому не прислушивался. И все-таки нужно
было поставить этого старого грифа на место. Поэтому Шишковец повторил:
- А вы?
- Я был уверен, что он сделал благое дело, - добродушно, как говорят о погоде, ответил Профессор. - Во-первых, сэкономил стране миллионы долларов, которые мы скармливали этим дармоедам, то есть дружественным
компартиям. Во-вторых, дал возможность Интерполу, ЦРУ и "Моссаду" ликвидировать самые опасные гнезда международного терроризма, которые создавались под видом центров национально-освободительного движения.
И не столько его слова, сколько этот благодушный тон окончательно вывел Шишковца из себя.
- Благое дело, говорите? Прекрасно! Вы были в этом уверены? Прекрасно! Есть только один вопрос: как вы были в этом уверены - вслух или про себя?
- Я доложил о своих соображениях Юрию Владимировичу Андропову. В то время он возглавлял КГБ. Он согласился со мной.
- Как?! - вырвалось у Шишковца. - Вы доложили Андропову, и он...
- Да, он согласился со мной. И информировал о моем докладе кое-кого из секретарей ЦК. К сожалению, его позиция не нашла поддержки.
- Погодите, погодите! Вы хотите сказать, что Андропов уже тогда...
- Я не хочу его ни хвалить, ни ругать. Но он был профессионалом. И уже тогда понимал, что нужно немедленно что-то предпринимать, если мы не хотим того положения, которое имеем сегодня. И какое будем иметь завтра.
- Какое же положение мы будем иметь завтра? - сдерживаясь, поинтересовался Шишковец.
- Чтобы поговорить об этом, я и попросил вас прервать свое общение с дочерью и срочно приехать сюда. И для начала послушать эту пленку. Но прежде хочу закончить тему. Так вот, полковник не сдал ни одного нелегала, хотя знал практически всех. Это было его условием. Мы не трогаем его семью, а он
не мешает работать нам. Он и сегодня может провалить всю нашу сеть от Европы до Канады. Он свои условия выполнил. Мы своих, к сожалению, нет. Его жена, пятнадцатилетний сын и мать погибли в автомобильной катастрофе. Это было около десяти лет назад. Я был резко против такого решения.
- И после этого...
- Он продолжал держать слово. Он понимал, что ребята, разведчики, тут ни при чем и что решение принимал не я. Не знаю, как бы я поступил на его месте. Право, не знаю. Хочу надеяться, что так же. Но не очень в этом уверен...
- Почему он вообще решил уйти на Запад?
- Ему не нравилась ползучая реабилитация Сталина, которая происходила в стране. Вся его семья погибла в ГУЛАГе. Решающим стало вторжение наших войск в Чехословакию. Пражская весна, если помните. Он был в составе группы, которая арестовала Дубчека и членов его правительства и доставила в их Москву. Что я всем этим хочу сказать? Только одно. Полковник - человек, слову которого можно верить. И если он говорит: это серьезно - это действительно серьезно. Теперь вы разрешите мне включить запись?
- Включайте. Впрочем, еще секунду. Почему вы называете его полковником? Насколько я знаю, он разжалован, лишен всех наград и заочно приговорен к смертной казни. Приговор не был отменен, просьбы о помиловании
не поступало. Какой же он полковник?
Профессор улыбнулся:
- Вот вы - политик. Если вас завтра назначат дворником, вы перестанете быть политиком? Нет. Просто вашей аудиторией будет не Госдума, а метлы и мусорные баки. Можно человека разжаловать, можно расстрелять. Но если он по духу своему полковник, а особенно полковник-разведчик, им он и
останется. Даже мертвый. Из этой же категории и полковник Аарон Блюмберг. Это у него сейчас такая фамилия.
- А настоящая?
- Арон Мосберг. Это одна из самых старых и уважаемых чекистских фамилий. Отец и мать Арона были расстреляны, сам он воспитывался в специнтернатах для ЧСИР. Знаете эту аббревиатуру? Член семьи изменника Родины. У него могла быть блестящая карьера в КГБ. Просто феерическая. Он был самым молодым полковником в истории советской разведки. Но он выбрал другой путь. И я сейчас даже не могу сказать: к сожалению или к счастью.
Шишковец нахмурился. Профессор явно позволял себе лишнее. К тому же он все время вел свою линию в разговоре, легко игнорируя попытки собеседника перевести речь в другую плоскость. И это тоже раздражало Шишковца. Пора было
наконец поставить Профессора на место.
- Давайте будем придерживаться общепринятых терминов, - мягко предложил он. - Мы можем как угодно относиться к деятельности этого Блюмберга или Мосберга, но для России, которая объявила себя правопреемницей
Советского Союза, он - преступник, осужденный на смертную казнь за измену Родине. Воспримем это как данность. Вы меня поняли? И давайте больше не возвращаться к этой теме.
Профессор допил кофе, вынул из диктофона кассету, сунул ее во внутренний карман своего коричневатого, бугрящегося на крупных мосластых плечах пиджака. Потом вызвал дежурного, приказал:
- Линию с Москвой, срочно.
Он назвал номер линии. Шишковец знал этот номер. Это был прямой канал связи с одним из ближайших помощников президента.
- И билет до Москвы на первый утренний рейс, - продолжал Профессор. - В туристский класс. Спокойной ночи, Андрей Андреевич. Извините, что попусту вас потревожил.
- Вы хотите сказать, что улетаете в Москву?
- Да.
- Но... Заседания Балтийского клуба не закончились. И вы должны...
Профессор усмехнулся:
- Пытаюсь припомнить такой же дурацкий разговор за последние хотя бы года три - нет, не припоминается. Я вам, голубчик, ничего не должен. И вы мне ничего не должны. Не знаю, как у вас, а у меня кредитор всего один. Я должник России. И только. Ваше положение выше моего. И вы можете отдать мне
приказ. Но сделать это сможете единственным способом. Обратиться к своему руководству, оно обратится к моему, а мое руководство, если сочтет нужным, отдаст мне приказ. Вот этот приказ я буду обязан выполнить. И никакой другой. Разумеется, кроме прямого приказа президента. Я пригласил вас на эту
встречу, чтобы вы из первых рук получили информацию огромной, стратегической важности. Вас она не интересует. Что я могу сказать? Ничего. Полагаю, в Москве есть люди, которые менее озабочены собственными амбициями. А если таковых и там нет, мне придется уйти в отставку и с деревенской завалинки
смотреть, как распадаются остатки того, что было когда-то великой Россией.
Шишковцу недаром прочили большое будущее. Он умел правильно оценивать ситуацию и быстро принимать решения. Он вдруг ощутил себя мальчишкой-первокурсником перед этим старым жилистым грифом, в котором чувствовались такая сила и уверенность в своих силах и правах, которым не было логического объяснения, но которые были основой этого человека. Более того, Шишковец ощутил, что такие люди, не мелькающие на телеэкранах и газетных полосах, не известные никому, - они-то как раз и есть настоящие
властители государства, какие бы должности они ни занимали. Они действительно служили России, верили в это, и эта вера давала им фактическую, а не назывную власть в стране. На их фоне даже самые известные и авторитетные политики выглядели не более чем марионетками, которых
заставляет двигаться скрытый за кулисами кукловод. Одним из таких кукловодов и был этот жилистый, мосластый старик. И Шишковец понял, что сейчас решается его будущее. А в таких случаях уязвленное самолюбие плохой советчик, его лучше на время запрятать поглубже в карман.
Это Шишковец и сделал.
- Прошу меня извинить, - сказал он. - Я не придал должного значения срочности и серьезности вашего вызова. Я слушаю вас очень внимательно.
Профессор сунул в диктофон кассету и нажал кнопку "Play".

На хорах произошло какое-то движение, зажегся неяркий свет над органным пюпитром, прозвучали первые, не очень уверенные аккорды. Несколько минут Профессор и полковник Блюмберг молча слушали, потом Профессор спросил:
- Что это?
- Не знаю. Какой-то хоральный прелюд, скорее всего. Мне так и не хватило времени послушать серьезную музыку. Вам тоже?
- Да.
- Диктофон лучше вынуть и положить между нами на кресло. А то мой голос будет резаться, а ваш чрезмерно усиливаться. Зачем давать лишнюю работу расшифровщикам?..

Шишковец остановил запись.
- Диктофон? - переспросил он. - Откуда он знал, что вы записываете разговор?
Профессор только что не развел в стороны большими мосластыми руками.
- Даже не знаю, как вам ответить. Он просто знал, и все.
- У него был детектор?
- Какой детектор? При чем тут детектор? Ему не нужен никакой детектор. У профессионала такие вещи просто в крови, в генах. Вы же знаете, в какой момент выкрикнуть лозунг, чтобы его подхватила толпа?
- В общем, да.
- Вам нужен для этого детектор? Подсказчик? Нет. - Считая объяснение законченным и исчерпывающим, Профессор пустил остановленную Андреем Андреевичем запись.

"Профессор. Я не сомневался, что эта встреча состоится, как только увидел тебя в ложе прессы. Зачем тебе понадобился этот маскарад?
Блюмберг. Почему маскарад? Я экономический эксперт, мое агентство официально аккредитовано в пресс-центре Балтийского клуба. Я просто не мог игнорировать событие такой важности.
Профессор. Это твои телевизионщики пишут там все подряд?
Блюмберг. Да, я нанял эту группу.
Профессор. Зачем?
Блюмберг. Давайте не будем тратить на это время. Сами вы это прекрасно знаете, а тому, для кого предназначена эта кассета, объясните своими словами. Нет у меня никакого настроения читать лекции для ваших толстомясых
боссов..."

"Толстомясые боссы" не очень понравились Шишковцу, но Профессор жестом попросил его не останавливать запись.

"Блюмберг. Встречный вопрос, коль уж мы затронули эту тему. Как вам удалось поставить на уши все контрольные телесистемы Германии? И меньше чем за сутки. Понимаю: в Союзе, то есть в России, там довольно приказа. Но здесь, в чужой стране?
Профессор. Мы сотрудничаем. У нас много общих врагов. Наркотики, терроризм.
Блюмберг. Значит, под маркой поиска террористов вы и провернули это дело? На пару часов раньше - и вы бы меня засекли. Я как-то и сам не сразу понял, что происходит.
Профессор. Значит, это был ты?
Блюмберг. Мои люди. Все данные о каждом человеке, который имел хотя бы косвенное отношение к переговорам, зафиксированы и хранятся в сейфе.
Профессор. И что ты будешь с этой информацией делать?
Блюмберг. Это будет зависеть от того, что будете делать вы. Давайте, учитель, немного посидим и помолчим. Я мечтал об этой минуте двадцать три года..."


Странная, глубокая тишина храмового зала. Негромкий орган.

"Блюмберг. Как вы жили все эти годы. Профессор?
Профессор. Работал. А ты?
Блюмберг. Тоже.
Профессор. Я прочитал обе твои книги. Ну, про нравы нашей конторы я и без тебя знал. А книга про французский Иностранный легион очень понравилась. Как тебя туда занесло?
Блюмберг. Я прослужил там пять лет. Хотел забыть, что я русский.
Профессор. Не удалось?
Блюмберг. Нет.
Профессор. Пишешь еще?
Блюмберг. Нет. Все, что я знал, я написал. А выдумывать скучно и недостойно этого странного и, в общем, высокого ремесла. Занимаюсь бизнесом.
Профессор. И преуспел, насколько я знаю.
Блюмберг. Преуспел? Может быть. Я как-то об этом не думаю. Ну, есть у меня миллионов двадцать. Но знаете, за что бы я их все до последнего цента отдал? Чтобы оказаться с вами во дворе Елисеевского гастронома, взять у грузчиков две бутылки "Кавказа" по трешке и выхлестать их там же "из горла".
Как мы однажды с вами и сделали. Помните, надеюсь?
Профессор. Конечно, помню.
Блюмберг. Парадоксально, но даже на разных сторонах баррикады мы работали для одной цели. И самое поразительное другое. То, чего никто из нас не ожидал: мы ее достигли.
Профессор. У нас были разные цели. Ты разрушая систему снаружи, я пытался реформировать и укрепить ее изнутри. Можешь радоваться: ты оказался более прав.
Блюмберг. Рано радоваться. Итог происшедшего не осознан. И не скоро будет осознан. И не поддается прогнозу будущее. Это самое тревожное.
Профессор. Рад, что ты это понимаешь. Ты не хочешь расспросить меня о России?
Блюмберг. Вы знаете о ней не больше меня. При всей вашей информированности. Или даже меньше. Потому что я смотрю на нее снаружи, а вы изнутри.
Профессор. А вот эту вещь я знаю. Это Пассакалья Баха. Помолчим..."

Пауза. Негромкий орган.
Еще пауза.

"Блюмберг. А теперь переверните кассету и поговорим о деле. Чем были вызваны нынешние переговоры?
Профессор. Никаких переговоров не было.
Блюмберг. Мы говорим сейчас не для средств массовой информации, а для людей, принимающих решения. Переговоры были. Про списки участников я упоминал. Могу добавить, что у меня есть несколько записей встреч российской делегации с прибалтами. Секретных встреч. Если называть вещи своими именами, прибалты послали Россию с ее балтийскими претензиями куда подальше. Без обиняков. Их поддержали, по существу, скандинавы и немцы. Я не говорю сейчас о том, разумно ли и справедливо ли это. Я просто констатирую факт. И вопрос у меня такой: кто инициировал эти переговоры и почему?
Профессор. Я был категорически против.
Блюмберг. Но ваше мнение, как всегда, игнорировали? Вам это не надоело, учитель? Итак, для чего были начаты эти переговоры?
Профессор. Что именно ты хочешь узнать?
Блюмберг. Я хочу понять, что представляет из себя сегодняшняя Россия. Можно ли считать эти переговоры знаком того, что Россия отныне будет выступать с открытым забралом, что ее политика будет прозрачна и моральна и она будет черпать силы из понятия международной солидарности и национального
достоинства. Или же эти переговоры просто очередная непродуманная даже на полхода вперед дурь?
Профессор. Дурь..."

Шишковец остановил пленку.
- Прошу извинить, но мне хотелось бы получить объяснения. Как вы знаете, я был одним из инициаторов этих переговоров... Кстати, откуда он о них узнал?
- Я же объяснил вам, Андрей Андреевич, что он профессионал. Не заставляйте меня повторяться.
- Согласен, профессионал. Но почему переговоры - дурь? И главное: почему вы с этим согласны?
Профессор приоткрыл фрамугу, впуская в прокуренную Шишковцом комнату прохладу весеннего консульского сада, немного постоял у окна, глядя на фонари, и обернулся к вице-премьеру:
- Я отвечу вам словами полковника. Вы уверены, что политика новой России будет основана на полном доверии к партнеру, будет прозрачной и исходящей из общих принципов гуманности, уважения национального достоинства и международного сотрудничества?
- Разумеется, - подтвердил Шишковец. - Мы декларировали такую позицию России и намерены ее придерживаться.
- Все международные рынки тесно поделены между
странами-производителями, в их отношениях сформировалась сложная система взаимных компромиссов, позволяющих поддерживать мировой экономический порядок. С чем придет на этот рынок Россия?
- Россия - богатейшая страна. Нефть, лес, алмазы. Мне ли вам говорить об этом!
- Нефть, лес и алмазы у нас будут покупать. По бросовым, минимальным ценам. Сдирая три шкуры за транспорт. Устроит это Россию?
- Нет, разумеется. Мы будем требовать справедливого отношения к себе.
- Вам бы, Андрей Андреевич, родиться лет через пятьсот. К тому времени мировое сообщество, может быть, примет вполне цивилизованный вид. Обратите внимание на оговорку: я сказал "может быть". Сейчас этого и близко нет. Вот вам пример: нынешние переговоры. Хоть кто-нибудь услышал наши призывы к справедливости? Хоть кто-нибудь откликнулся на них? Скажу больше: хоть кто-нибудь озаботился тем, что загнанная в угол новая Россия может представлять для мирового сообщества не меньшую опасность, чем Советский Союз? Ответ вы знаете: нет. До нас никому нет дела, все делят свой пирог. Так для чего нам были нужны эти переговоры?
- Такова политика новой демократической России: честность, равноправие, справедливость. Это мы и продемонстрировали на нынешних переговорах. Что заставило вас так глубоко задуматься?
- Вы не похожи на дурака. Нет, не похожи.
- Спасибо, - нервно ответил Шишковец. - Что привело вас к такому выводу?
Не ответив, Профессор нажал на диктофоне кнопку "Play".

"Блюмберг. А это какая-то часть хорошо темперированного клавира. Вы знаете эту вещь?
Профессор. Практически так же, как все: смутно. Знаю, что это я уже когда-то слышал. И вспоминаю не музыку, а себя в те времена, когда эту музыку слышал. Тогда я был, пожалуй, счастливее.
Блюмберг. А я, пожалуй, нет. Мне было что терять. Сейчас - нечего. Только иллюзии. А они не стоят сожаления. Я помню вашу теорию, Профессор. О том, что если бы после сталинщины страна встала на путь нормального развития, приняла бы участие в плане Маршалла и отказалась бы от своих геополитических притязаний, то не возникло бы никакого кризиса. В то время вы не могли, конечно, знать, какого рода кризис возникнет, что это будет не кризис, а будничное, в один день, исчезновение СССР. Я не без скепсиса относился к вашим теориям. И лишь в памятные дни 91-го понял, что ваши
прозрения были поистине пророческими.
Профессор. У меня было больше информации, чем у других. И относился я к ней как к информации, и только. Если бы в Политбюро не поверяли каждое слово идеологией, они сами пришли бы к этому выводу. В нашей стране очень нетрудно
быть пророком.
Блюмберг. Вернемся к действительности. У России три пути. Как вы понимаете, я говорю это не для вас, а для тех, кто будет слушать эту кассету. Вы все это и без меня прекрасно знаете. Первый путь - тот, о котором мы говорили. Прозрачная политика, сотрудничество, честная конкуренция. Нужно ли говорить, к чему этот путь приведет?
Профессор. Не нужно. На этот вопрос в состоянии ответить любой идиот. Стоит лишь его задать. Ты задал. Этого достаточно..."

Шишковец остановил диктофон.
- Как я понял, вы придаете огромную важность этому разговору. Пока я не ощутил этой важности. Но ваш авторитет для меня - гарантия. Поэтому я не хочу пропускать никаких мелочей. Я хочу полной ясности. И полагаю, что имею на это право.
- Безусловно, - согласился Профессор. - Я вам благодарен за это внимание.
- В таком случае разъясните мне, к чему приведет Россию путь открытой политики и тесного международного сотрудничества. У меня есть свое понимание. Я хочу узнать, как это видится вам. Как я понял, тут вы с полковником Блюмбергом единодушны.
- России никто не даст равных возможностей на мировом рынке. Через пять лет она превратится в колониальный придаток Европы, снабжающий другие страны дешевым первичным сырьем и очень дешевой рабочей силой. О внутриполитической обстановке я не говорю, потому что это другая тема, не имеющая отношения к нашему разговору. Истории чужда благодарность. Уже и сегодня мало кто помнит, что мы дали независимость Прибалтике и разрушили
Берлинскую стену. А экономика и благодарность - это вещи вообще несовместные. Они существуют в разных измерениях и никогда не пересекаются. Идеализм всегда оборачивается трагедией.
- Вы считаете руководителей России идеалистами?
- Не всех, - подумав, ответил Профессор. - Вы согласны с моим прогнозом по первому варианту?
- Я вынужден согласиться. Нынешние переговоры доказывают вашу правоту. Я соглашаюсь, но делаю это с очень тяжелым сердцем. Да, с очень тяжелым! И я хочу, чтобы вы это знали!
Неожиданно для Шишковца Профессор улыбнулся, вытряхнул в корзину переполненную окурками, хрустальную пепельницу и поставил ее перед вице-премьером.
- Курите, голубчик, курите! Разговор для вас не из легких, а сигарета отвлекает. Сам-то я не курю уже лет десять, но люблю, когда рядом курят. И дым нюхать приятно, и вообще - как-то противно и одновременно приятно, что сам не куришь. Во всем нашем разговоре мне больше всего понравились ваши
последние слова. С тяжелым сердцем. Да, с тяжелым сердцем мы вынуждены признать, что мир не готов принять в свои ласковые объятия доверчивого теленка, который именует себя новой демократической Россией.
Он включил диктофон.

"Блюмберг. Второй вариант более реален. У России еще есть кое-какие сырьевые резервы, есть и прорывы в высокие технологии, особенно в области вооружений. Мировой рынок полон явных и скрытых противоречий. Умелое их использование может дать России шанс потеснить конкурентов и оттягать свою
долю мирового пирога. В России, правда, нет менеджеров, которые умеют работать на мировом рынке, но это вопрос в конечном счете решаемый. Уж знаниями да и самими менеджерами Запад охотно поделится. Для них такой вариант развития России - самый благоприятный. Он безопасен. Как в военном, так и в экономическом отношении.
Профессор. Насколько этот вариант, по-твоему, приемлем с точки зрения российского руководства?
Блюмберг. Вопрос не ко мне, а к руководству. Не думаю, что приемлем. Нет, не думаю. Он обрекает Россию лет на пятнадцать - двадцать полуколониального развития, на роль страны из развивающегося мира, вроде Монголии или Индии. Внутренняя политическая закрутка общественного мнения
России слишком сильна, чтобы смириться с этим. Эту закрутку, это мнение несут депутаты всех уровней. Нет, они не пойдут по этому пути. Значит, остается третий..."

Профессор остановил запись.
- По этому пункту у вас есть вопросы?
Шишковец немного подумал и покачал головой:
- Нет. Включите, пожалуйста, продолжение записи...

"Блюмберг. О третьем пути я буду говорить более подробно. Не потому, что это для вас новость. Не потому, что он новость для людей, которые будут слушать эту запись. Нет, по другой причине. Я хочу, чтобы эти люди ясно отдавали себе отчет в том, что здесь, на Западе, достаточно много людей, которые прекрасно понимают то, что происходит, что они способны просчитать ходы российской стороны даже раньше, чем они были задуманы. И за каждую ошибку придется держать ответ и перед мировым общественным мнением, и перед общественным мнением собственной страны. Российская демократия достигла пока немногого. Но этого она достигла. И это - фактор, с которым отныне придется считаться любому правительству.
Профессор. Продолжай.
Блюмберг. Третий путь имеет ту же цель, что и второй: скорейшую интеграцию в мировую экономическую систему. Но интеграцию более быструю, в пять - семь лет. Можно этого достичь? Да, можно. Но только в одном случае: если играть нечестно. Я скажу больше: преступно нечестно. Незаконная
торговля оружием, продажа секретов ядерных технологий и сырья, заигрывание с разными хусейнами и каддафи, грязная биржевая игра, использование разведслужб для выкрадывания технологических секретов и других целей. Я мог бы продолжать перечисления, но не вижу в этом смысла. Список этот бесконечен
и не является тайной за семью печатями. Тем более для тех, кто будет слушать эту запись. А теперь я выскажу предположение и поставлю самую большую свечу перед ликом Пресвятой Девы Марии, если вы его опровергнете. Вот это предположение: Россия пойдет по третьему пути.
Профессор. Слышите, сейчас снова играют хоральные прелюды.
Блюмберг. Я жду ответа.
Профессор. Тебе не придется тратиться на свечу.
Блюмберг. Так я и думал. Понимают ли это в российском правительстве?
Профессор. Да, понимают. Еще не все, но скоро поймут все.
Блюмберг. Как скоро?
Профессор. Примерно завтра. Когда в Москву поступит отчет о переговорах.
Блюмберг. Если все это так, а я не сомневаюсь, что все именно так, объясните же мне, для чего в таком случае был собран этот Балтийский клуб?
Профессор. Пробный камень. Чтобы потом сказать: вот видите, мы хотели честно и справедливо решить этот вопрос, но нас не услышали. И так далее.
Блюмберг. А то, что этими переговорами вы отрезаете себе решение балтийской проблемы по третьему варианту, об этом трудно было подумать?
Профессор. Я был против совещания именно из этих соображений. Тогда у меня и в мыслях не было, что ты всунешься в это дело. А если бы мелькнуло хоть полмыслишки - я дошел бы до президента, но этих переговоров не было
бы. Ты, как всегда, оказался в нужное время в нужном месте. И стал для нас очень большой проблемой..."

Шишковец вновь остановил запись.
- Мне снова нужны разъяснения. Прошу извинить за непонятливость, но вы взяли на себя неблагодарную обязанность просветить меня, как тупого студента, и вам придется выполнить ее до конца.
- Спрашивайте, - кивнул Профессор.
- Как вы знаете, в российском правительстве я не отношусь к категории ястребов или экстремистов. Напротив, меня часто упрекают в проявлении мягкости там, где нужна жесткость. В то же время, как мне кажется, я достаточно реалистически умею оценивать ситуации, и третий путь, о котором шла речь, не кажется мне исключенным из перспектив российской политики. Как это для всех нас ни огорчительно, Блюмберг прав. Мы не можем плыть по течению, народ слишком взбаламучен происшедшими переменами и потребует от нас решительных действий. Но объясните мне, Бога ради, каким образом
нынешние переговоры помешают нам идти по этому третьему пути?
- Вообще - никак. Но в решении проблемы Балтики - самым решительным образом. Этими переговорами мы продемонстрировали миру свою заинтересованность. И что бы мы после этого ни сделали, наши действия будут связываться с этими переговорами. А верней, с нулевым для России
результатом. Мы заранее расшифровали все свои намерения. Мы сами связали себе руки. Понимаете? И чем более решительные действия мы предпримем, тем хуже будет результат. Тайные операции, каковы бы они ни были, имеют смысл только тогда, когда они остаются тайными.
- Но основные переговоры происходили при закрытых дверях, - напомнил Шишковец.
- А списки участников, которых люди Блюмберга выловили из серверов аэродромов и пристаней? А запись всех выступлений на заседаниях Балтийского клуба? А записи секретных совещаний, про которые он упомянул?
- Это может быть блефом, - предположил вице-премьер.
- Полковнику незачем блефовать, - возразил Профессор. - Вы что, не поняли смысла всего нашего разговора?
- Не до конца, - подумав, ответил Шишковец.
- Тогда дослушайте пленку...

"Блюмберг. В самом начале разговора я сказал, что хочу быть правильно понят. Сейчас я повторяю это. Правильно понят вот в чем. Я не дам России пойти по третьему пути. По крайней мере, в решении балтийской проблемы. Вы можете меня спросить почему. Верней, не вы, а те люди, которые будут нас
слушать. Вот почему. Стоит России хоть краешком ноги вступить на этот третий путь, как через какое-то время, очень небольшое, это будет уже не демократическая Россия, а Советский Союз в уменьшенном варианте. Если преступником становится власть, то преступной становится сама страна. Благо народа не может служить оправданием. Не будет никакого блага у народа. Будет
благо у чиновников, будет благо у воров и преступников. Место партократов займут еще большие хапуги и воры, которые будут прикрываться лозунгами демократии, а не торжества коммунизма. Я пожертвовал всем в своей жизни, чтобы хоть как-то противостоять этому. И сегодня, когда жизнь потеряла для меня прежнюю ценность, я сделаю все, чтобы помешать вам. У меня не слишком много возможностей, но они есть, и я использую их до конца. Запомните это. Я достаточно ясно высказался?
Профессор. Да.
Блюмберг. А теперь давайте помолчим и послушаем эти прелюды. Больше такого дня у нас с вами не будет..."

Профессор вынул из диктофона кассету и спрятал в карман. Появился дежурный связист, доложил, что абонент на связи. Профессор взял трубку. Он не назвался и никак не назвал собеседника, лишь попросил выкроить из расписания на завтра после полудня пятнадцать минут. После этого вернул трубку связисту и поднялся:
- До встречи в Москве, Андрей Андреевич. Спасибо, что приехали и выслушали меня. Надеюсь, я не совсем попусту занял ваше время. Вы когда улетаете в Москву?
- Завтра вечерним рейсом.
- Один совет. Журналисты будут спрашивать вас о результатах переговоров. Ответ один: "Никаких комментариев". Переговоры шли лишь в рамках Балтийского клуба, а вы в них вообще не участвовали, потому что это был частный визит, вы всего лишь хотели повидать дочь. Что и сделали. "Ноу комментс".
- Вы сказали, что полковник Блюмберг стал большой проблемой, - напомнил Шишковец.
- Это не ваша проблема, - холодно ответил Профессор.

VI

В аэропорт Шишковец приехал на посольском лимузине. Провожали его лишь посол и человека два-три из мелких служащих, следовавшие за лимузином на микроавтобусе. Шишковец сам настоял, чтобы проводы были максимально скромными.
На подъездной площадке, куда подрулил лимузин, он ожидал увидеть толпу журналистов с видеокамерами и фотоаппаратами, но там стоял лишь роскошный открытый "порше" последней модели, за рулем которого сидел молодой
розовощекий немец, а к капоту машины прислонился, покуривая, импозантный, лет пятидесяти человек, одетый так, как одеваются имеющие вес журналисты: меховые полусапожки, меховая, явно очень хорошей фирмы, куртка, белоснежная рубашка и галстук-бабочка. Из-за некоторой смуглости и карих глаз он был похож на испанца.
Дождавшись, пока выгрузят багаж и вице-премьер пожмет руки сопровождающим, журналист подошел к Шишковцу и помахал пресс-картой:
- Коммерческое аналитическое агентство, эксперт Блюмберг, - представился он. - Только один вопрос, господин Шишковец: ваши впечатления от прошедших переговоров?
- Не было никаких переговоров, - ответил Шишковец заранее заготовленной фразой. - Было ежегодное заседание Балтийского клуба. О нем вам лучше расспросить участников заседания. Мой визит был, в сущности, частным: я приезжал повидать дочь-студентку.
- Позиции России на Балтике оказались чрезвычайно ослабленными. Как намерено российское правительство решать эту проблему?
- Никаких комментариев, господин журналист. Ноу комментс.
Блюмберг вынул из внутреннего кармана куртки длинный белый конверт без подписи и передал его Шишковцу:
- Взгляните на досуге. Полагаю, это вас заинтересует. Счастливого полета, Андрей Андреевич.

Едва "боинг" Люфтганзы взлетел и Шишковец остался в относительном одиночестве, он извлек из кармана конверт и вскрыл его. Там была небольшая бумажка - компьютерная распечатка. Прочитав ее, Шишковец похолодел. Это была "платежка" на десять тысяч долларов, переведенных на счет Гейдельбергского университета одной из лондонских фирм за обучение и пансионат его дочери. Лондонская фирма была привлечена Шишковцом к распродаже имущества Западной группы войск, решение о выводе которой вот-вот
должно было принять российское правительство.

Полковник Блюмберг был большой проблемой для Профессора. Теперь он стал очень большой проблемой для вице-премьера России Андрея Андреевича Шишковца. А Андрей Андреевич был не из тех людей, которые любят откладывать в долгий ящик решение серьезных проблем. Они решают их по мере возникновения.
Поэтому через три месяца после описываемых событий в бригаде рабочих-мусорщиков, обслуживавших район в рукаве Нордер-Эльбы, появилось трое новых турок, серьезных молодых людей, приехавших в Германию заработать немного денег для своих семей. Госпожа Гугельхейм, которой после назначения мужа начальником районных теплосетей больше не нужно было подрабатывать уборкой квартир, не раз замечала этих новых рабочих и возле дома, в котором жил господин Блюмберг, и даже на этаже, где размещалась его квартира. Однажды они стали расспрашивать ее о нем, но она могла сказать лишь то, что знала: господин Блюмберг неожиданно продал свою квартиру, отказался от аренды мансарды, в которой был его офис, и исчез в неизвестном направлении. Госпожа Гугельхейм не была в претензии на бывшего своего работодателя за то, что он
не выкроил минутки, чтобы попрощаться с ней, потому что в своем почтовом ящике она обнаружила чек на весьма солидную сумму и записку с одним словом: "Данке".
Об этом она любопытным туркам не рассказала. А еще спустя примерно полгода фрау Гугельхейм неожиданно вызвали в полицию и попросили участвовать в опознании трупа, выловленного сторожевыми катерами в устье Эльбы. Труп
довольно долго пробыл в воде, очертания лица смазались, но, судя по найденному в кармане брюк водительскому удостоверению, это был господин Аарон Блюмберг. В опознании участвовали еще трое жильцов из дома на Нордер-Эльбе, они после небольших колебаний подтвердили личность погибшего.
Госпожа Гугельхейм тоже подтвердила, хотя у нее были очень большие сомнения в том, что этот погибший является Аароном Блюмбергом. Во-первых, он однажды в случайном разговоре признался фрау Гугельхейм, что не переносит даже вида
моря, его начинает выворачивать наизнанку только от одной мысли о любом судне. А тут вдруг в одиночку отправился на малой моторной яхте в бурное море на морскую прогулку. Во-вторых, и это главное, погибший был не похож на господина Блюмберга. Чем не похож, госпожа Гугельхейм не сумела бы сказать, но она всем своим существом чувствовала какую-то внутреннюю отторженность от этого обезображенного водой трупа. Он был в одном из клубных пиджаков господина Блюмберга, но при всем при этом одежда на нем была как бы
чужая. Даже супруг госпожи Гугельхейм, господин начальник районных теплосетей, почувствовал что-то неладное. Подчиняясь незаметному, но властному знаку супруги, он покивал головой, подтверждая личность погибшего, а когда они вышли из морга и отошли на приличное расстояние, уверенно
заявил:
- Это не он.
На что супруга ответила ему со свойственной ей рассудительностью:
- Если это какой-то случайный бедолага, похожий на господина Блюмберга, мир праху его. А если самому господину Блюмбергу было угодно, чтобы кого-то приняли за него, то Господь ему судья. Но не мы.
В полиции сказали, что для опознания хотели вызвать компаньонов господина Блюмберга Макса Штирмана и Николо Вейнцеля, но почему-то их не нашли по тем адресам, по которым они проживали. Спустя некоторое время фрау Гугельхейм, терзаемая все-таки ощущением незавершенности и неясности этого дела, сама попыталась найти молодых сотрудников Блюмберга. Но в Гамбурге их не было. Не было их и во всей Германии. Так и осталась вся эта история в памяти госпожи Гугельхейм какой-то странной смесью реальности и сказки.
Спустя еще какое-то время трое молодых турок исчезли из бригады мусорщиков, решив, очевидно, что зарабатываемые деньги не оправдывают длительной разлуки с семьями. А еще полгода спустя в одной из наиболее скандальных московских газет появились фотокопии финансовых документов, из которых явствовало, что первый вице-премьер Андрей Андреевич Шишковец оплачивает обучение своей дочери в Гейдельбергском университете за счет взяток, полученных от некой английской фирмы за выгодные подряды. При этом
известный московский журналист, опубликовавший документы, не знал, от кого он их получил. Но сами документы были так убедительны и доказательны, что Андрей Андреевич Шишковец счел за благо немедленно подать в отставку и уехать в США для чтения лекций в Массачусетском университете. Российская
генеральная прокуратура сделала несколько вялых попыток выцарапать его оттуда или хотя бы допросить, но особой настойчивости не проявила, потому что наступил октябрь 93-го, стянутые к гостинице "Украина" танки прямой наводкой били по Белому дому, а после этого кого уже интересовало, что было
в 1992 году!
А что, собственно, было?
Да ничего. А что было, быльем поросло.

Глава третья
ТЕНИ В ТУМАНЕ

I
За два дня до первого тура выборов на местном телевидении города К. состоялся "круглый стол" - теледебаты кандидатов в губернаторы. Их было всего четверо - от КПРФ, ЛДПР, "Яблока" и НДР. Нетрудно было понять, что это явилось итогом большой селекционной работы. Торговли, попросту говоря. Мелкие политические группировки, не имевшие никаких шансов на выборах, блокировались с более перспективными, в обмен на поддержку выцыганили для себя какие-то преимущества. Понятия не имею какие. Может быть, портфели в администрации будущего губернатора. Может, что-то еще. Во
всяком случае, сторонники генерала Лебедя поддержали "Наш дом", "Трудовая Россия" встала под знамена КПРФ, "Яблоко" оттянуло на себя независимых демократов вроде оставшихся без своего кандидата членов "Социально-экологического союза". Разобрались, в общем.
Передача шла в прямом эфире, вел ее верткий молодой человек с рыжей бороденкой и в маленьких очках с сеталлической оправой, которые делали его похожим то ли на либеральных петербургских приват-доцентов начала века, как
их изображали в революционных фильмах, то ли на проститутку Троцкого. Фамилия его была Чемоданов, а имя Эдуард.
Эдуард Чемоданов.
Нужно быть человеком без комплексов, чтобы с таким именем и с такой фамилией работать на телевидении. А он и был без комплексов. Его бороденка и вызывающе поблескивающие очки почти каждый день мелькали на экране, он комментировал городские события, вел то, что на современном языке называют
событийными репортажами, и вообще был в городе фигурой популярной. Его называли Эдиком, ссылались на него в мимолетных дискуссиях, которые возникали иногда в очередях на автобусных остановках. Перед камерой он не выпендривался, не старался казаться умней, чем есть. Этим, вероятно, и
нравился. Наверное, потому ему и поручили вести эти предвыборные посиделки - чтобы привлечь внимание телезрителей к передаче, которая обещала быть
беспробудно скучной, как правила пользования общественным транспортом.
Давно прошли времена, когда весь советский народ, и я в том числе, торчал, как примагниченный, у телевизоров, зачарованно наблюдая за перипетиями съездов народных депутатов СССР, а потом РСФСР, не говоря уж о мрачноватых детективчиках под названием ГКЧП-1 и ГКЧП-2. Последний всплеск всенародного интереса к общественно-политическим программам ТВ пришелся, как мне кажется, на президентские выборы 96-го, после чего все уже окончательно поняли, что свободой сыт не будешь, а демократия - это всего лишь новое
слово в зазывном жаргоне политических наперсточников.
"Нынешнее поколение будет жить при коммунизме".
"Нынешнее поколение будет жить при капитализме".
И хоть бы кто заявил:
"Нынешнее поколение будет жить".

Суки.

Хрен бы я стал смотреть эту провинциальную бодягу под названием "Круглый стол", если бы это не входило в условия моего контракта. Но оно входило. И потому стал. Не рассчитывая извлечь из этого занятия ни малейшей пользы. И ошибся.
Ведущий Эдуард Чемоданов тоже, видно, думал над тем, как бы исхитриться и сделать так, чтобы телезрители и они же будущие избиратели уже после первых фраз не переключились на одну из московских, питерских или финских программ, которые принимались в городе К. И придумал. Представив участников "круглого стола", он сразу же устроил небольшой конкурс: читал
пункты предвыборных программ и предлагал кандидатам ответить, какая партия выдвигает этот пункт. А поскольку все одинаково пеклись о благе народа, то сразу выяснилось, что все четыре кандидата ставят перед собой одни и те же цели.
- Господа кандидаты! Так в чем же все-таки разница между вами?! - вопросил Чемоданов.
После чего на экране возник рейтинг кандидатов, исчисленный в результате исследования, проведенного местными социологами накануне эфира, и было сообщено, что после передачи будут обнародованы данные блицопроса, по
которым можно будет судить, какой эффект на избирателей произвели выступления кандидатов на "круглом столе". Это придало мероприятию некоторый спортивный интерес, кандидаты подсобрались, как спринтеры перед финальным забегом.
Первым дали старт "яблочнику", довольно моложавому, бородатенькому, как и Чемоданов, и не слишком солидно выглядевшему доктору экономических наук, заведующему лабораторией или кафедрой местного Технического университета, бывшего Политехнического института. Вероятно, как явному аутсайдеру - по предварительному прогнозу за него были готовы отдать голоса всего девять процентов электората.
Да и этого, по-моему, было для него многовато. Плохо я
представляю себе избирателя, которого вдохновила бы программа, которую он излагал. Она, возможно, была и хорошей, но, чтобы разобраться в ней, нужно было иметь как минимум высшее экономическое образование. И излагал он ее так, будто выступал на международном экономическом симпозиуме, все время вставляя в свою речь "как всем известно", "совершенно очевидно, что" и "естественно вытекает". Оно, конечно, для кого-то, может, и естественно вытекает необходимость дифференцированной интеграции в какую-то многофункциональную макроэкономическую хренобень, но я, избиратель, предпочел бы чего попроще.
Вторым выпустили мордастого и горластого кандидата ЛДПР с его двенадцатью процентами. Этот сразу понес по кочкам и Ельцина, и Госдуму, и местную проворовавшуюся администрацию, и завлабов, которые рвутся ставить экономические эксперименты над беззащитным народом, и позорное соглашательство коммунистов. Эдуард Чемоданов попытался умерить его полемический пыл, напомнив, что телезрители хотят услышать от него конструктивные предложения, но тут же схлопотал про продажное телевидение,
которое лижет задницу власть имущим и разлагает общество порнографией.
Ну, Жириновский - он и в Африке Жириновский. Мне стало даже интересно, наберет ли этот Владимир Вольфович местного розлива хотя бы пару очков в результате своего лихого забега.
Третьим слово получил кандидат от КПРФ, респектабельный господин лет сорока пяти по фамилии Антонюк. Я был почти на всех его предвыборных встречах и знал, что родом он из бедной крестьянской семьи, прошел путь от простого портового докера до второго секретаря обкома КПСС в этом же городе К., с этой высокой должности был снят еще в 1987 году за то, что выступил против коррупции, разъедавшей переродившееся партийное руководство. Из чего следовало, что он не несет никакой ответственности за грехи руководящей и
направляющей, а представляет истинных коммунистов, простых тружеников и народную интеллигенцию, интересы которых нагло преданы так называемыми демократами, развалившими Советский Союз и разваливающими сейчас Россию по
указаниям ЦРУ и Международного валютного фонда.
По предварительному рейтингу у него было двадцать восемь процентов, а у нынешнего губернатора, кандидата от НДР, всего двадцать три. И тот факт, что ему дали слово третьим, а не последним, как раз и говорил, видно, о пресмыкании телевидения и лично Эдуарда Чемоданова перед власть имущими.
Антонюк был, конечно, фигурой куда более серьезной, чем "яблочник" и сокол Жириновского. Как и сам Зюганов среди своих московских политических соперников. Но сущность его была та же - сучья. Я не причисляю себя к сторонникам так называемых демократов, хоть и голосовал в свое время за
Ельцина, а еще раньше, в августе 91-го, был в оцеплении вокруг Белого дома в составе роты добровольцев нашего училища, которой командовал сам генерал-лейтенант Нестеров. Но когда я слушаю господ вроде Зюганова или Антонюка, во мне пробуждаются какие-то самые темные чувства.
Да как у тебя, падла, язык поворачивается говорить о народном благе после всего, что твоя партия наворочала в оплакиваемой тобой России! И на чем, главное, спекулируют - на нищете, на разоре, на воспоминаниях стариков и старух о благостных, как сейчас им кажется, временах, когда колбаса была
по два двадцать. Да где она была, эта колбаса? В Москве, куда со всей России высаживались продовольственные десанты?
Чья бы корова мычала!
И эту суку я должен защитить от покушения. И даже, если нужно будет, себя подставить. Ну, подписался!
Не без труда дослушал я Антонюка, хоть и говорил он вроде бы дельные вещи: про бардак в акционировании порта, про разбазаривание госсобственности, про воровство и взяточничество на таможне. Говори, говори. Хотел бы я посмотреть, что ты сам будешь делать, когда станешь губернатором.
Если станешь.
Последним на телестарт вышел нынешний губернатор, Валентин Иванович Хомутов. Лет пятидесяти с небольшим. Высокий, худощавый, с темными мешками под глазами. Из строителей, раньше был начальником какого-то крупного
треста. Хомутова я тоже слушал раза три на предвыборных митингах и собраниях. Слушал, конечно, не очень внимательно, потому что, как и на митингах Антонюка, занимался своим основным делом - контролировал обстановку со стороны. Но, в общем, программу его знал. Если вынести за скобки все общие слова, что и сделал в начале "круглого стола" Эдуард
Чемоданов, оставался комплекс чисто хозяйственных мероприятий: то же акционирование торгового и рыбного порта, коммунальная реформа, реорганизация налоговой службы. Мне трудно о его программе судить, в этих делах я мало что понимаю. Но одно понял совершенно четко: не выиграть ему
этих выборов. Это был вымотанный, затравленный, затраханный человек, который дотягивал свой воз до места с единственной мыслью - скорей бы все это кончилось. На собраниях, где я его видел, он был гораздо активней. Сам, правда, говорил не очень много, гораздо больше говорил о нем какой-то энергичный функционер НДР по фамилии Павлов, доверенное лицо Хомутова. Но и сам Хомутов дельно отвечал на вопросы, даже незатейливо и довольно удачно шутил. В общем, производил приятное впечатление. Что это, интересно, с ним случилось?
По тому, как переглядывались другие участники "круглого стола" и как хмурился Эдуард Чемоданов, я понял, что и для них это состояние губернатора было неожиданным.
Двадцать три процента. Сколько же у него останется после этого выступления?
Во второй части передачи были ответы кандидатов на вопросы будущих избирателей. Причем вопросы были сняты на пленку заранее. В порту, в цехах вагоностроительного и судоремонтного заводов, на улицах. Задержка зарплаты, развал производства, нищенские пенсии. Обычные нынешние дела.
Антонюк было взмыл орлом, но Эдуард Чемоданов довольно жестко напомнил, что кандидаты должны говорить не о причинах этих бед, а о путях, которые они предлагают для выхода из кризиса. "Яблочник" снова занудил про инфраструктуру, Антонюк с жириновцем про справедливое перераспределение, а
Хомутов вообще не стал отвечать, заметив, что он уже все сказал, излагая свою программу. Не думаю, что это прибавило ему очков.
Когда с ответами на вопросы было покончено, Эдуард Чемоданов дал каждому из кандидатов по три минуты, чтобы повторить основные положения своих предвыборных программ. Они и повторили. Губернатор - словно бы через силу. Антонюк и кандидат от ЛДПР - вдохновенно. А вот "яблочник" преподнес
небольшой сюрприз. Он сказал, что использует свои три минуты для того, чтобы напомнить телезрителям о человеке, который сегодня по праву присутствовал бы на этом "круглом столе", если бы не стал жертвой политического убийства, чудовищного по своей бессмысленности и жестокости.
- Я говорю о кандидате от "Социально-экологического союза" Николае Ивановиче Комарове. Он был вдумчивым ученым, прекрасным педагогом и мужественным, кристальной честности человеком. И хотя наши взгляды по многим проблемам расходились, я считаю его смерть огромной потерей для нашей
молодой демократии. Благодарю за внимание.
После сорокаминутного перерыва, заполненного выпуском городских новостей, рекламными роликами и музыкальными клипами, Эдуард Чемоданов объявил результаты экспресс-опроса.
Губернатор потерял два процента. Было двадцать три, стало двадцать один. Ну, не так много, мог больше.
Антонюк прибавил три процента. Было двадцать восемь, стало тридцать один.
Жириновец остался при своих двенадцати процентах.
А что же "Яблоко"? Было девять процентов. А стало? Ух ты! Семнадцать. Вот это да. Плюс восемь. Почти вдвое.
Эдуард Чемоданов пожелал успеха всем кандидатам, напомнил, что после нынешней полуночи всякая предвыборная агитация, согласно закону, запрещается, и призвал избирателей к активности.
"Голосуйте сердцем".
"Выбирай, а то..."

Я выключил телевизор.

Плюс восемь. Это как же понимать? Что могло дать "яблочнику" такой скачок?
Во всяком случае, не его программа. Во-первых, в городе ее знали: и афишки по всем тумбам расклеены, и в газетах о ней было, и на собраниях он выступал. Во-вторых, на "круглом столе" излагал он ее так, что в студии все мухи передохли бы, если бы они там водились. Значит, остается что - его слова о Комарове?
А если бы их произнес Антонюк? Или сокол Жириновского?
Да ну, у них язык бы сломался сказать: "для нашей молодой демократии". А просто по-человечески выразить сожаление не догадались. И губернатор не догадался. А мог бы. Эти восемь процентов ему бы очень не помешали. Или ему уже все до феньки?
Что же из этого вытекает? Только одно: демократы могут идти отдыхать, не дожидаясь даже первого тура выборов. А подполковник Егоров может забирать свою команду и возвращаться в Москву. Не нужна красному кандидату Антонюку
никакая охрана.
Не будет на него покушения.
Незачем.

С улицы донесся приглушенный бой курантов с башни "Миша-маленький". Так переименовали жители города К. один из немногих сохранившихся памятников старины - замковую башню "Klein Bar". Город сдал ее в долгосрочную аренду какому-то российско-германскому СП, внизу устроили шикарную прусскую пивную (ее тут же окрестили "Берлогой"), отреставрировали башню и заодно восстановили куранты, молчавшие больше полувека.
Полночь.
Я подошел к окну. Мой номер был на двенадцатом этаже. Далеко внизу расплывались пятна уличных фонарей, возвращая российской город К. в его глубокое ганзейское прошлое.
Туман.
И тут раздался телефонный звонок.
- Привет, рейнджер! - услышал я голос подполковника Егорова. - Телевизор смотрел?
- Смотрел.
- В десять утра спустись в холл. Заеду.
- Понял.
Я положил трубку и еще немного постоял у окна.

Туман.

II

Утро выдалось пасмурным, тихим. Не смытый ветром туман осел тяжелыми водяными каплями на крышах и голых ветках, залил низины парным молоком весеннего половодья. В нем плыли дома и подворья предместий, черный ельник на всхолмьях; обнаруживали себя розоватым свечением затопленные туманом заросли краснотала.
Дорога была обсажена столетними липами с полутораметровыми в обхвате стволами, и наш темно-синий "фольксваген-пассат" летел по этой аллее, как по тоннелю, а когда посадки закончились, шоссе словно бы зависло молом над
мелководным заливом.
Подполковник Егоров держал под сотню, но не потому, что спешил, а просто эта скорость, похоже, была для него привычной, соответствовала его внутреннему ритму. Дорога была пустынной, редко-редко навстречу проходила легковушка с прицепом - то ли местный крестьянин на базар припозднился, то ли дачник вез домой урожай картошки. Но регулярно, каждые
пятнадцать - двадцать секунд, Егоров бросал взгляд в зеркало заднего вида - немножко не так, как делают это обычно водители. А так, как профессионалы проверяют, нет ли сзади хвоста.
С той минуты, как мы встретились в холле гостиницы и обменялись ничего не значащими "Привет, как дела", он не сказал ни слова - ни куда мы едем, ни зачем. Рулил, покуривал, переключал кнопки на магнитоле, когда
незатейливая попса сменялась трепотней диск-жокеев. А сам я не спрашивал ни о чем. Придет время - скажет. Лишь машинально, тоже скорей по привычке, чем по необходимости, отмечал, что сначала мы ехали на запад, а потом взяли на
север и держим вдоль побережья: справа от шоссе было лесисто, сосны, а слева просторней, сосны реже и ниже, дюны. Мелькали названия поселков и указатели поворотов: безликие Приморские, Светлые, Зеленогорские. Наверняка в прошлом какие-нибудь Раушендорфы и Грюневальды.
Через час пятьдесят Егоров свернул на узкую асфальтовую дорогу, обозначенную табличкой "PRIVAT" и разъяснением по-русски: "Частные владения. Въезд запрещен". Километра через два этот асфальт привел к просторной
усадьбе на берегу моря. Бетонный забор метра в три с колючкой поверху, два сторожа в штатском со сворой служебных немецких овчарок на вахте, стальной щит ворот с электроприводом. Внутри пара двухэтажных корпусов, похожих на санаторные; какие-то кирпичные боксы, котельная, капитальный пирс, уходящий далеко в море. Тройка яхт класса "Дракон", еще несколько штук помельче.
Все это напоминало бы яхт-клуб, если бы не сторожевик у причала и не два вертолета в дальнем конце усадьбы, прикрытые маскировочной сеткой.
Это был не яхт-клуб. Это была база отдыха. Или, как сейчас говорят, реабилитационно-восстановительный центр. Силы здесь восстанавливают. И я уже догадывался кто.
На вахте Егорова знали. "Пассат" покружил по вымощенным красной кирпичной крошкой дорожкам и остановился возле одного из санаторных корпусов с плоской пристройкой, напоминающей школьные спортзалы.
- Приехали.
Егоров вылез из машины и потянулся, разминаясь после дороги. Его кожаная, подбитая мехом курточка разошлась, открыв моему нескромному взору черную рукоять пистолета Макарова, торчащую из наплечной кобуры.
- Чувствуешь запах? Балтика. Любишь Балтику, рейнджер?
- Понятия не имею. Никогда об этом не думал.
- А я люблю. Ни с чем не сравнить. Все южные лужи воняют. А Балтика дышит. Свободно. Чисто. Слышишь? Как любимая женщина!
Сравнение не показалось мне удачным, но для Егорова в нем был, вероятно, какой-то смысл. Во всяком случае, судя по тому, как он оглядывал, чуть щурясь, туманное мелководье, по которому шли и шли к берегу длинные плоские волны, здесь он чувствовал себя свободно, спокойно. Дома. С его лица даже исчезла привычная насмешливость, которую ему придавала изломанная шрамом бровь.
И тут до меня дошло. Ну конечно же. Никакой он не подполковник. Капитан второго ранга. Кавторанг.
- Пошли, познакомлю тебя с ребятами, - кивнул он. - Они сегодня отдыхают.
- Зачем? - спросил я. - Я их и так знаю.
- Пусть и они с тобой познакомятся.
- Зачем?
- Ну как? Ты все-таки считаешься их начальником.
Я промолчал.
- Подчиненные должны знать своего начальника. Не так, что ли? - не без некоторого раздражения привел Егоров решающий аргумент.
У меня на этот счет были свои соображения, но я не стал спорить. Лишь попросил:
- Не нужно называть меня рейнджером.
- Неужели обиделся?
- Нет. Не хочу, чтобы меня расшифровали.
- По такой-то зацепочке? - удивился Егоров. - Это кто ж такой умный?
- Вы привыкли иметь дело с дураками? Какой же дурак, интересно, едва не раскроил вам череп?
Он машинально потер шрамик на брови и кивнул:
- Убедил. Как мне тебя звать?
- Сергеем.
- Договорились. Серега. Годится?
- Годится, кавторанг.
Он нахмурился:
- А вот этого не надо. Не надо этого. Не спрашиваю, как ты это вычислил...
- Была зацепочка.
- Какая?
- Маленькая. Вроде рейнджера.
- Ну и зануда ты, Серега!
- Зануда, Санек, - согласился я. - Потому до сих пор и жив.
- Санек, - повторил Егоров, будто пробуя слово на вкус. - Санек. Давно меня так не называли. Ладно, пусть будет Санек.
Он открыл дверь в пристройку.
- Пошли!..

Как я и думал, это был просторный спортивный зал. Но в отличие от школьного нашпигован он был всем, что только придумали люди для истязания собственной плоти. О назначении некоторых тренажеров я не смог даже
догадаться. Зал был рассчитан человек на сорок, но работали в нем всего пятеро. Всех их я знал, это были ребята из охраны красного кандидата Антонюка. Народ серьезный, лет по тридцать и даже старше. Только один, маленький, барахтавшийся на татами с грузным спарринг-партнером, был
помоложе, лет двадцати пяти. Двое таскали железо, третий лупил макивару. Работали, чувствовалось, в охотку. В зале стоял острый запах горячего мужского пота. Я и сам не отказался бы размяться после ходячей, сидячей и лежачей жизни, но Егоров привел меня сюда не для этого.
Он трижды хлопнул в ладоши, как тренер, требующий внимания. Ребята побросали свои дела и обернулись к нам.
- Все ко мне! - приказал Егоров. - Познакомьтесь со своим начальником.
Четверо пошли, одергивая кимоно и вытирая полотенцами потные лица и шеи. А маленький вдруг пару раз подпрыгнул на месте, как тугой баскетбольный мяч, и издал резкое, как крик чайки, "Йеа!".
- Миня! - прикрикнул Егоров, но маленький уже летел на меня, будто выпущенный из арбалета, мелькали руки-ноги во фляках, доли секунды оставались до момента, когда моя шея будет в захвате его ног и хрустнут вывернутые позвонки.
Коронный номер одного моего знакомого, бывшего лейтенанта спецназа Олега Мухина по кличке Муха.
Хорошая, конечно, вещь атмосфера офицерской казармы и особенно тренировочного лагеря, где тебя постоянно проверяют по форме 20. Но вблизи это не так уж и романтично, как кажется в воспоминаниях. Все-таки довольно утомительно все время быть в напряге. И не по делу, а так, традиции ради.
Отвык я от этого. И не намерен был привыкать. Поэтому сделал перекат через спину, единственный способ уйти от захвата, а между делом слегка врезал Мине по яйцам. А когда он шмякнулся на пол, отскочив от шведской стенки, возле которой мы стояли, присел возле него на корточки, взял за плечо (есть там такая болевая точечка) и попросил:
- Не нужно больше так делать, Миня, ладно? Не будешь?
- С-сука! - промычал Миня.
- Не сука, а голубчик, - поправил я в традициях тех самых курсантских тренировочных лагерей. Может, конечно, не везде, но у нас это выражение было в ходу.
И поскольку Мине в этот момент было не до пионерских обещаний, вместо него ответил один из четверых, постарше:
- Не будет. Здравия желаем, начальник. Давно нам хотелось на тебя посмотреть. Капитан-лейтенант Козлов, - представился он, пожимая мне руку.
- Отставить! - приказал Егоров. - Вы охранники из частного агентства, а не капитаны и лейтенанты!
- Понято. Тогда просто Гена.
- Здорово, Гена, - ответил я и представился в свою очередь: - Серега.
Назвались и остальные: Костик, Толян, Борис. А с Миней я уже был знаком. И он со мной тоже.
- А где шестой? - спросил я.
- Какой шестой? - удивился Егоров.
- Смуглый, с приплюснутым носом, лет тридцати. Работал на дальних подходах.
Ребята с искренним, как показалось мне, недоумением переглянулись. Егоров покачал головой:
- Не врубаюсь, о ком ты. Это не наш. Нас здесь всего шестеро. Ребята и я. Смуглый, говоришь?
- Да. Лет тридцати, с приплюснутым носом, - повторил я. - Не со сломанным, как у бывших боксеров, а просто слегка приплюснутым.
- Это кто-то не из наших, - повторил Егоров так убедительно, что я ему поверил бы, если бы не засек пару раз контакт этого смуглого с Егоровым. Контакт был быстрый и носил явно деловой характер. Я ожидал от Егорова простодушных предположений, не является ли этот таинственный шестой тем
самым киллером, которого мы пытаемся вычислить, - и это было бы вполне естественно. Но Егоров, видно, так растерялся от неожиданности, что счел за благо перевести разговор на другую тему.
- А теперь послушаем, как оценивает вашу работу в охране специалист, - предложил он. - У него было время понаблюдать за вами со стороны.
Я пожал плечами:
- Какой из меня специалист! А насчет работы... Вы сами ее оценили.
- Кто? - не понял Гена.
- Ты, Гена.
- Когда это я ее оценил?
- Только что. Когда сказал, что вам давно хотелось на меня посмотреть. У вас была эта возможность. На двух митингах Антонюка и на четырех его встречах в залах. Усы я не наклеивал, в задних рядах не прятался. Так что, если бы я был киллером, вашего подопечного уже бы похоронили.
- А как бы ушел? - не без запальчивости спросил очухавшийся Миня.
- Это проблемы киллера, а не охраны.
Ребята переглянулись. Такой подход к теме был для них,
судя по всему, неожиданным. Они, по-моему, даже расстроились. Я решил, что стоит их успокоить.
- Не берите в голову. Все в порядке, ребята. Меня Саша Егоров пас. И плотно. Он бы не дал мне выстрелить. Верно, Санек?
Они снова переглянулись, на этот раз с недоумением, и уставились на Егорова, ожидая, как он отреагирует на мою фамильярность.
- Все свободны, - хмуро объявил Егоров. - Отдыхайте. Завтра начнется запарка.
И они отправились отдыхать - к своему железу, татами и макиваре, а мы с Егоровым прошли в другой конец базы, спустились по лестнице в подвал какого-то склада или хозблока и оказались в подземном тире.
Тир был небольшой, всего с пятью постами и двадцатипятиметровой дистанцией, но оборудован качественно: с автоматикой для мишеней, стендом для пристрелки стволов, фирменными наушниками и всем остальным. И, судя по запаху, не простаивал без дела. Несмотря на вентиляцию, все же чувствовалась пороховая гарь. Причем не застарелая, а свежая, будто здесь всего час назад работали. Волнующий запах, пробуждающий воспоминания. Запах из моего
курсантского и офицерского прошлого.
Егоров ненадолго отлучился куда-то и вернулся с двумя небольшими свертками. В одном оказалась подмышечная пистолетная кобура, новенькая, из желтой свиной кожи, в другом - ТТ, знаменитый "тульский Токарева", в венгерском варианте "Токагипт-58" под 9-миллиметровый парабеллумовский патрон. "Тэтэшник" был б.у., но выглядел прилично, с невытертым рифлением на светло-коричневой пластмассовой рукоятке. Только маленькая царапинка на стволе.
- Твой, - сказал Егоров, выкладывая пистолет на дубовый барьер. - Проверь. Можешь пристрелять, если хочешь.
Я повертел ТТ в руках и положил на место.
- Имеешь что-нибудь против "тэтэшника"? - поинтересовался Егоров. - Дал бы "длинную девятку", да нету. Чем богаты.
Против ТТ я ничего не имел. Некоторые пренебрегали, предпочитали "Макарова". И зря. Надежная машинка. Простая и точная. Недаром - где-то я об этом читал - он был в чести в подразделениях американского OSS - Управления Стратегических Служб, предшественника ЦРУ. Он и нынче был популярен в определенных кругах. У братвы - потому что стоил недорого. И в спецслужбах узкого профиля (а бывают ли, интересно, спецслужбы широкого профиля?) - потому что за минувшие с его рождения десятилетия их столько наклепали, что выяснить происхождение ствола, даже зная номер, было
практически невозможно.
Я поинтересовался:
- Зачем он мне?
- Даешь! - удивился Егоров. - Начальник охраны без пушки. Это как?
- Ходил же без пушки. И ничего.
- А теперь возможно "чего". Вот разрешение на ствол. А это - твоя официальная ксива. Как говаривали когда-то в здешних краях: аусвайс.
Он выложил на барьер тощую красную книжицу, вроде комсомольского билета, с золотым тиснением "КПРФ" на обложке и гербовую бумагу с печатями. Я просмотрел документы. Разрешение на ношение и хранение огнестрельного оружия было выдано московской милицией. Содержание книжицы гласило, что гр-н Пастухов С.С. является начальником охраны кандидата в губернаторы гр-на Антонюка Л.А.
- Я все еще начальник охраны Антонюка?
- А почему нет? - не понял Егоров. - Есть вопросы?
- Поднакопилось.
- На что смогу - отвечу, - пообещал он.
Я укрепил "тэтэшник" на стенде и отстрелял обойму. В хороших руках была пушка. Не знаю в чьих, но в хороших. Я перезарядил пистолет и спросил:
- А где глушитель?
- Ну, Серега! То вообще брать не хотел, теперь глушитель требуешь. Нет для него глушителя. И не было никогда. Зачем тебе?
- Мало ли.
- Мало ли что?
- Мало ли все. Знать бы.
- Ладно, пошли обедать. Потом поговорим.
Мы вышли из тира. Туман исчез. В насыщенных рассеянным светом облаках скользило неяркое солнце.
Сосны. Дюны. Бесконечные плоские волны, с легким шипением набегающие на песок.
Егоров с удовольствием огляделся:
- Балтика!..

III

- Давай свои вопросы.
- Чья это база?
- Проехали. Следующий.
- Зачем ты меня сюда привез?
- Не вопрос. Познакомить с ребятами.
- Зачем ты меня им засветил?
- Чтобы знали в лицо и не пристрелили в случае чего. Теперь ясно?
- Почему в охрану Антонюка набраны люди, которые понятия не имеют об этой работе?
- Они не хуже, чем охрана губернатора.
- Они лучше. Но это не ответ.
- Это мои люди. Ответ?
- Кто такой смуглый?
- Выбрось из головы. Тебе показалось.
- Зачем ты меня пасешь?
- Проехали.
- Зачем меня пасет этот смуглый?
- Про него я тебе уже все сказал.
- Какие сигареты ты куришь?
- Это имеет значение?
- Ни малейшего.
- Для чего же спросил?
- Чтобы получить ответ. Хоть один.
- Считаешь, не получил?
- Пока нет.
- "Кэмэл".
- Теперь получил. Один.
Егоров ткнул сигарету в пепельницу и внимательно на меня посмотрел. Как всегда, словно бы насмешливо - из-за излома брови. Но в этот раз насмешливость можно было не брать в расчет. Это была форма. А содержание его взгляда было другим. Я не сразу понял каким. Потом понял. Отсутствующим. Вот так он на меня и посмотрел - внимательно-отсутствующим взглядом. Как будто мысленно был где-то совсем в другом месте, и ему понадобилось некоторое время, чтобы вернуться в реальность, в которой за просторным, во всю стену, окном не в лад покачивались мачты "Драконов" и терся бортом о причальные
сваи серый сторожевик.
Мы сидели в небольшом холле на втором этаже одного из санаторных блоков, в цоколе которого располагалась столовая. Правильней сказать - уютное, оформленное в прибалтийском стиле кафе. Только столы были длинные,
каждый человек на десять. И официанток не было. Каждый подходил к стойке, набирал что хотел, наливал борщ из фарфоровых супниц и располагался за столом. Скатерти, хорошая посуда, мельхиоровые приборы, эти супницы.
Флотские дела. И бутылки без этикеток - с белым и красным сухим вином.
Обедали шумно, с завидным аппетитом, вполне естественным для молодых здоровых мужиков, от души поработавших в спортзале. На меня не то чтобы не
обращали внимания, но словно бы предоставили самому себе. Хотя поглядывали с интересом. Особенно Миня. С Егоровым тоже держались свободно, но с заметной уважительностью. Примерно как флотские офицеры держатся за обеденным столом с капитаном. Так что Егоров не соврал, когда сказал о них: "Мои люди". Только вот про этого смуглого он не мог бы сказать: "Один из них". За этим общим столом он был бы неуместен, как волк в веселой собачьей стае.
- У меня тоже есть пара вопросов, на которые ты не ответишь, - проговорил наконец Егоров. - Или рискнешь?
Я кивнул:
- Попробую.
- Зачем ты ходил на митинги губернатора?
- Интересовался его программой.
- Зачем?
- Чтобы оценить его шансы.
- Твоя забота - Антонюк, а не губернатор.
- Моя забота - киллер. Если его не вычислить, Антонюка не уберечь.
- Ты три раза уходил от хвоста.
- Четыре.
- Да? Мне доложили - три.
- Твои проблемы.
- С кем ты встречался?
- Ни с кем.
- Тогда зачем уходил?
- Проверить. Смогу ли уйти, если понадобится.
- Сможешь?
- От тебя смогу. От смуглого трудней. Но я постараюсь.
- Хвостов больше не будет.
- Да ну?
- Я тебе говорю.
- Зачем они были нужны?
- Страховка.
- А теперь спроси, какие сигареты я курю.
- Ты же не куришь.
- Правильно. Вот так бы я тебе и ответил. И в нашем разговоре это был бы не единственный честный ответ. По крайней мере, с моей стороны.
На лице Егорова вновь появилось его обычное насмешливое выражение. Он похлопал меня по колену:
- Расслабься, Серега. И давай о деле. Завтра первый тур выборов. Пятьдесят процентов плюс один голос не наберет никто. Это, думаю, ты уже понял. Второй тур - через две недели. Вот тут и разгорятся страсти.
- Какие страсти? - удивился я. - У Антонюка тридцать один процент. У губернатора двадцать один.
- Плохо считаешь, - возразил Егоров. - Во втором туре губернатор получит голоса "Яблока". Двадцать один и семнадцать. Тридцать восемь.
- А Антонюк - голоса жириновцев. Тридцать один плюс двенадцать. Сорок три.
- Во-первых, пять процентов разницы - мизер. Во-вторых, все эти рейтинги - фуфло. Их нужно принимать с большой поправкой. На все. Даже на погоду. Заштормит Балтика - на выборы вообще никто не придет.
- Избиратели Антонюка придут. Народ закаленный. И не забывай, что впереди - седьмое ноября.
- Это неудачно совпало, - согласился Егоров. - Но все меры будут приняты. Погасят всю задолженность по пенсиям и зарплате. А это главное.
- А раньше нельзя было?
- Откуда мне знать? Что я - Минфин? В общем, за две недели много чего может случиться.
- Губернатор все равно не выиграет. Он не хочет выигрывать.
- Ты тоже заметил? Похоже на то.
- Что с ним могло стрястись?
- Не наши проблемы. У нас дело простое - засечь киллера.
- Очень простое, - подтвердил я. - Особенно, если его нет.
- Вот как? - переспросил Егоров. - Кто же убил Комарова?
- Это интересный вопрос. Даже очень.
- Твои действия?
- Я обязан докладывать?
- Угорел я от тебя, Серега. Говорить с тобой - как вдоль кювета идти. Весь в репьях. Ничего ты не обязан. Это я обязан тебя прикрывать. И быть у тебя на подхвате. Что я и делаю. Держи. Ключи от "пассата". А это техпаспорт и доверенность.
- Зачем мне машина?
- Блядей катать. Антонюк будет в области выступать - на автобусе за ним ездить? И еще. Зайди к нему. Он уже несколько раз спрашивал, где его начальник охраны.
Тут уж я не выдержал:
- А по телевизору мне не нужно выступить? Чтобы меня каждая собака в городе знала?
- Твои дела. Не хочешь - не ходи. Но согласись: выглядит странновато, что Антонюк с тобой не знаком. Не находишь?
- Ему не нужна охрана.
- Не умничай. Тебе не за то заплатили. Если с Антонюком что-нибудь случится, счет тебе будет выставлен по полной программе. Сам знаешь, как расторгаются такие контракты.
- Догадываюсь. Хотя в моей практике таких случаев не было.
- Таких случаев много и не бывает. Первый - он же последний. У меня все. У тебя ко мне?
- У меня к тебе и не было ничего.
- Возвращайся в город. Связь через Гену. Больше мы с тобой не встретимся. По крайней мере, до конца операции.
- Мне будет очень тебя не хватать.
- Иди ты - знаешь куда?
- Уже в пути.
Поговорили, в общем. Да, жизнь быстротечна, но воспоминания сохраняют нам молодость. Как там еще? А, вот как: мертвые остаются молодыми.

На следующий день, в воскресенье вечером, телеведущий Эдуард Чемоданов объявил предварительные результаты выборов. В них приняло участие более 60 процентов избирателей, имеющих право голоса. Следовательно, выборы
можно было считать состоявшимися.
Приглашенный Эдуардом Чемодановым в прямой эфир председатель областной избирательной комиссии ознакомил уважаемых телезрителей с последними данными, поступившими с участков, предупредив, что цифры эти не
окончательные, но - как показывает практика - достаточно точно отражающие расстановку сил.
Кандидату от ЛДПР отдали свои голоса 12 процентов жителей города и области, принявших участие в выборах. Опять при своих. "Яблоко" набрало 14,7 процента. Кандидат движения "Наш дом - Россия", губернатор области Хомутов, получил 20,6 процента, а кандидат от КПРФ Антонюк ровно на 10 процентов
больше - 30,6.
Несложный подсчет показывал, что если "Яблоко" отдаст свои голоса НДР, а соколы Жириновского перепорхнут на жердочку КПРФ, то отрыв Антонюка от Хомутова составит 7,3 процента.
Хватит их ему для победы? Не факт. Особенно, если спешно подбросят бабок на погашение долгов по пенсиям и зарплате.
Да, не факт. Что из этого вытекало? Только одно: пришла мне пора распрощаться с ролью стороннего наблюдателя.

IV

Офис Фонда социального развития, президентом которого был руководитель областной организации КПРФ и кандидат в губернаторы Лев Анатольевич Антонюк, располагался в здании бывшего Дома политического просвещения - объемистой
стекляшке, какие мне приходилось видеть везде, где случалось бывать. Даже в Грозном. Там, правда, от нее остались только осколки и покореженный фугасами каркас. Но в городе К. Дом политпросвета был пока цел. Один этаж занимал фонд Антонюка, на других гнездились разнообразные АО, ТОО, "лимитеды" и
"интернейшнлы", а внизу сверкала золотом на черном Лабрадоре вывеска банка "Народный кредит" и кучковались охранники в черных костюмах и при галстуках, разводя ля-ля-тополя с голенастыми младшими менеджерами.
Так что, если бы я был киллером, я не стал бы доставать "красного кандидата" Антонюка на его рабочем месте. Хлопотно, наскочит случайно какой-нибудь младший менеджер, визгу не оберешься. Я бы поинтересовался, где он живет.
Я и поинтересовался.
Он жил в старой части города, на пятом этаже семиэтажного дома послевоенной постройки, реконструированного, как мне рассказали, в начале 80-х годов и приведенного в соответствие со скромными требованиями, которые предъявляли к своему жилью ответственные партийные и советские руководители, нуждавшиеся после трудов в спокойном отдыхе. Расположение дома на краю старинного дубового парка как нельзя лучше отвечало этому условию. Дом был длинный, вместительный, на шесть подъездов. Из чего можно было сделать вывод, что партийно-хозяйственное руководство областью требовало немалого количества номенклатурных специалистов. Немалого, но, видно, все-таки
недостаточного. Потому что со временем для ответработников были построены новые дома повышенной комфортности, но этот по старой памяти так и называли обкомовским. В нем жили люди, карьеры которых достигли пика как раз к моменту распределения здесь квартир, а выше не двинулись, потеряли энергию, как артиллерийский снаряд на излете. Так что они испытывали, должно быть, чувство неполноценности, вспоминая о временах, когда в подъездах круглосуточно дежурили милиционеры, а к площадке перед домом подкатывали
черные "Волги" и неразговорчивые водители разносили по квартирам увесистые пакеты с продовольственными заказами.
И только новые времена вернули им ощущение собственной значимости. Что ни говори, а дом был основательный, в прекрасном месте, с видом на дубовые и липовые аллеи. Сюда потянулись удачливые бизнесмены, на площадке перед домом засверкали шикарные "мерседесы" и 940-е "вольвешники". Милиции в подъездах не появилось, но замаячили амбалы-телохранители, сопровождавшие новых хозяев жизни.
"Фольксваген-пассат", выделенный в мое распоряжение Егоровым, был не последней модели, но выглядел вполне достойно. Я оставил его возле глухого торца дома, рядом с лестницей под жестяным козырьком, ведущей в подвал, а
сам прошел в первый подъезд, поднялся на лифте на пятый этаж и несколько раз позвонил в одну из двух квартир, выходивших на лестничную площадку.
Как я и ожидал, на звонок никто не ответил. Жена Антонюка и их взрослая дочь с грудным ребенком жили на взморье на капитальной зимней даче, он уезжал туда на субботу и воскресенье, а в будни ночевал в городской квартире. И иногда, между нами, девушками, не один, а с симпатичной
рыженькой молодой женщиной, учительницей соседней школы. Не знаю, чему она учила школьников, а вот курсантов милицейских школ вполне могла бы кое-чему научить. Больно уж ловко и незаметно, лисичкой, умудрялась она юркать в
квартиру Антонюка и исчезать из нее. У нее были свои ключи, а у меня нет, но замки оказались из тех, про которые один мой знакомый, бывший старший лейтенант спецназа Дмитрий Хохлов по кличке Боцман, уважительно отзывается: "Говна пирога".
Я вошел в квартиру и аккуратно запер за собой дверь. Прислушался. Квартира была живая, дышала спокойствием и уютом, но никого в ней не было. На всякий случай я обошел, подсвечивая себе узким лучом фонарика, все четыре комнаты, образовавшиеся от соединения двух соседних квартир, заглянул на кухню, которую правильней было бы назвать столовой. Так и есть, никого. По-видимому, Антонюк на финальном отрезке предвыборной гонки решил не рисковать своей репутацией примерного семьянина.
Вернувшись в просторную прихожую, я ощупал карманы одежды, висевшей в стенном шкафу, потом проверил трюмо. И не зря. В верхнем ящике лежал здоровенный газовый револьвер типа кольт. Я разрядил его и вернул на место. После чего прошел в гостиную, уселся в кресло, развернув его в сторону
прихожей, и принялся ждать.
Антонюк должен был вернуться домой около восьми вечера. Он всегда возвращался примерно в это время, когда у него не было предвыборных мероприятий. Так и оказалось. Не успели напольные часы в гостиной отбить последний удар, как послышался гул лифта и лязганье металлической двери. Я
приник к глазку. Из лифта вышел Антонюк, за ним было двинулись Гена и Миня из команды Егорова, но Антонюк остановил их небрежным жестом:
- Все в порядке, друзья мои. Спасибо. До завтра.
Снова хлопнула дверь, кабина покатилась вниз.
Ну, твою мать, охрана!
Я вернулся в кресло. Антонюк разделся в прихожей, вошел в гостиную и щелкнул выключателем.
И увидел меня.
Если бы он был сердечником, я бы, конечно, не пошел на этот эксперимент. Но он не производил впечатления нездорового человека. Напротив, оставлял впечатление вполне здорового. Крепенький, белобрысый, лысоватый, с летним загаром. Килограммов десять лишнего веса было, конечно, но тут уж, видно, ничего не поделаешь. Презентации, приемы. Положение обязывает. Но по утрам бегал трусцой по парку среди прекрасных старых дубов по засыпанным золотыми листьями аллеям - показывали в каком-то предвыборном рекламном ролике. Так что насчет его сердца я мог не беспокоиться.
Я и не беспокоился.
- Кто вы такой? Что вы тут делаете?
Я намерен был ответить на эти вопросы, но не сейчас. Поэтому лишь молча пожал плечами. Он быстро сунул руку в карман.
Я укоризненно покачал головой:
- Никогда так не делайте. Не суйте руку в карман. Тем более - быстро. Я-то знаю, что в кармане у вас нет оружия, а другой может не знать. И это плохо кончится.
- А вы-то откуда знаете? - спросил Антонюк, несколько обескураженный моим назидательным тоном.
- Понятия не имею. Знаю, и все. От человека с оружием исходит другое излучение. Если вы понимаете, о чем я говорю. Другой тон. Запах. Цвет. Ну, не знаю. Но что-то исходит. От вас не исходит.
- Ладно, я больше не буду быстро совать руку в карман.
- Прекрасно, - одобрил я. - Один полезный урок из нашего общения вы уже извлекли. Еще бы парочку, и все было бы в полном порядке.
Антонюк был не робкого десятка, нужно отдать ему должное. Он довольно быстро освоился и резко спросил:
- Что это значит?
А вот к ответу на этот вопрос я был вполне готов.
Я нацелил в него указательный палец и сказал:
- Это значит, что вы убиты.
Он отступил в прихожую.
- Не нужно. Лев Анатольевич. Поздно.
Я бросил на пол патроны от его газовика. Они весело заскакали по буковому паркету. Он посмотрел на них и
перевел взгляд на меня:
- Убит, значит? Очень интересно. Позвольте полюбопытствовать - из чего? Из вашего пальца?
Ничего не скажешь, крепкий мужик. Он даже начал мне нравиться. Не каждый сможет взять себя в руки в такой ситуации. Но отпускать ему комплименты не входило в мою задачу. В мою задачу входило совсем другое. Поэтому я извлек из наплечной кобуры "тэтэшник" и передернул затвор,
досылая патрон в казенник. Причем не спеша, с чувством, с толком, с расстановкой. Давая ему возможность оценить тусклый блеск вороненой стали, упругое клацанье ухоженного и хорошо смазанного механизма, мое любовное и умелое с ним обращение. После чего встал и приставил ствол к его лбу.
Тут вот он побледнел. Побледнеешь. Я бы и сам побледнел.
- Вот из чего, - объяснил я, хотя никаких объяснений не требовалось. - Один выстрел в лоб. Потом, когда вы упадете, еще один выстрел в голову. У нас, профессионалов, он называется прощальный. Иногда говорят - контрольный. Но я предпочитаю говорить "прощальный". По-моему, это гораздо
правильней. - Я сел и поинтересовался, поигрывая "тэтэшником": - У вас еще есть вопросы?
- Выстрелы услышат. Вы не успеете уйти.
Да что они, сговорились?
- Это мои проблемы, а не ваши, - терпеливо объяснил я то, что совсем недавно объяснял Мине. - Ваши проблемы закончились. Все. И личные. И общественные. Все. Понимаете?
- Чего вы от меня хотите? - спросил он.
- Попробуйте угадать. Это не очень трудно. Но требует другого взгляда на ситуацию.
- У меня нет ни денег, ни ценностей.
- Да ладно вам прибедняться! Как говорил в таких случаях один мой знакомый по кличке Артист: "Не верю".
- Это говорил не ваш знакомый бандит, а Константин Сергеевич Станиславский! Если вам что-нибудь напоминает это имя! - довольно нервно поправил меня Антонюк.
- Серьезно? Надо же. Вот засранец. А выдавал эти слова за свои. Буду знать. Только он не бандит, он и в самом деле артист. С незаконченным высшим театральным образованием. И мечтает сыграть Гамлета. Но вряд ли когда-нибудь сыграет. Знаете, почему? Для него не существует вопроса: "Быть или не быть?" Он сначала стреляет, а потом начинает над этим раздумывать. Но недолго раздумывает. Нет, недолго.
Антонюк вынул из внутреннего кармана пиджака пачку баксов в банковской упаковке и бросил мне на колени.
- Пять тысяч. Берите и уходите.
- А говорили, что у вас денег нет. Или это для вас не деньги?
Он вытащил еще пачку.
- Десять. Забирайте и проваливайте. И забудьте обо мне.
- Не могу, - честно признался я. - Я обязан все время о вас помнить. За это мне заплатили. И гораздо больше.
- Пятьдесят! Вы получите пятьдесят тысяч долларов!
- Столько мне и заплатили.
- Значит, договорились?
- А мои обязательства? Исполнение договора в натуре. Так вроде пишут нынче в контрактах? Неустойка. Упущенная выгода. Да со мной ведь и контракт-то заключили не коммерческий. А такой, за неисполнение которого отвечают вовсе не бабками.
- А чем?
- Жизнью.
- Моей?
- Моей, Лев Анатольевич. Как, по-вашему, мне это надо?
Он помедлил и хмуро кивнул:
- Пойдемте!
И направился в кухню.
Я бросил баксы на стол и пошел следом. Антонюк вытащил из морозилки пластмассовый кювет с заиндевевшей клубникой, извлек из-под нее увесистый пакет в плотной обертке. Не говоря ни слова, перенес пакет в гостиную и
положил на стол:
- Сто. Здесь ровно сто тысяч баксов. Этого, надеюсь, хватит?
- Ни хрена себе! - удивился я. - Они у вас что, скоропортящиеся?
- Больше у меня нет. Ни копейки. Остальное - в деле, в акциях.
- В каких?
- Какое ваше собачье дело? В акциях порта, верфи. Для вас может быть важно только одно: они неликвидны. Я не могу вынуть их и положить на стол! И уберите, наконец, свою пушку! Или хотя бы поставьте на предохранитель!
- Вы так хорошо разбираетесь в оружии? - удивился я. - Не ожидал. Вы правы. Это венгерский вариант ТТ. Он действительно с предохранителем. У обычных "тэтэшников" нет предохранителя. Не раз пытались приделать. Как правило, неудачно. Например, в китайской девятимиллиметровой модели "213". Потом научились. У венгров хорошо получилось. Китайцы в конце концов тоже справились. У их "ТУ-90" вполне нормальный предохранитель. Почему убили Комарова?
- Откуда я, черт возьми, знаю?! Не в свое дело сунулся!
- В какое дело мог сунуться безобидный историк?
- История, мой молодой друг, не такая уж безобидная штука! Вы пришли рассказывать мне об оружии? Или слушать мою лекцию об истории?
- С интересом послушал бы.
- Хватит болтать! Берите доллары и исчезайте. Можете не проверять - банковская упаковка. Больше вы ничего не выжмете из меня, даже если разрежете на куски. Обещаю, что о нашей встрече никто не узнает.
- Как же вы объясните исчезновение ста штук?
- Мне не нужно никому ничего объяснять. Это черный нал. Избирательный фонд.
- Надо же! Не из дешевых, оказывается, удовольствие!
- Вы и понятия не имеете, насколько не из дешевых! Знаете, сколько стоит минута эфира? А ролик?
- Нет. Сколько?
- А митинг? За один предмет требуют уже по двадцать баксов!
- За какой предмет? - не понял я.
- За любой! Знамя, лозунг, плакат.
- Сделать?
- Поносить! Просто в руках подержать! Каких-нибудь два часа! Совсем обнаглели!
Умело он затягивал разговор. Не пережимая. Не выходя из роли. Хорошо на меня реагируя. Опытный политик, если искусство политика заключается в умении быстро сориентироваться и выбрать верную тактику поведения. Должно быть, именно в этом оно и заключается. А в чем еще?
- Интересно с вами разговаривать, - сказал я. - Но времени больше нет. Минуты через три здесь будет СОБР. Или ОМОН. Они и так что-то задерживаются. А в другой раз. Лев Анатольевич, вы все-таки так не делайте. Бабки, конечно, большие, но жизнь дороже. Вы согласны со мной?
- Чего я не должен делать? - хмуро спросил он.
- То, что сделали, когда сунули руку в карман. Давать сигнал тревоги. Если за вами гонятся, сели на хвост вашей машине, лупят по колесам из "АКМов" - тогда да. А уж попали в такой расклад, лучше не дергаться. Представьте: ворвутся, пальба. Киллер вас не прикончит, так собровцы могут
зацепить. Что там у вас в кармане? Фишка? Брелок? Покажите.
Он показал. Брелок. Новейшая разработка "Америкэн ВИП секьюрити". Сигнал поступает на милицейский пульт, компьютер выдает координаты объекта с точностью до метра. Для отлова угнанных машин подобная система уже довольно
давно действует. А для особо важных персон только вводится. У нас, по крайней мере. Сообразили наконец, что машина не дороже жизни. И до города К., выходит, дошло. А что - богатых людей на душу населения здесь не меньше, чем в Москве. Или даже больше: граница, порт, импорт-экспорт, лимитед-интернейшнл.
Я посмотрел на часы.
- Даже странно. Где они застряли? Заправиться, не иначе, заехали.
В этот момент из-за окна донесся приглушенный стеклами вой милицейских сирен. Я выглянул. С шоссе к обкомовскому дому сворачивали две "Волги" с мигалками.
В густом тумане, среди дубов.
Фары, мигалки, сирены. Эффектное зрелище.
- Этот-то фейерверк зачем? - вырвалось у меня. - Можете мне объяснить?
- Нет, - ответил Антонюк. - А как нужно?
- Точно так же, только втихую. И без заезда на заправку. А где оцепление? В двух "Волгах" - максимум восемь оперативников. Если большое начальство не увязалось. А чтобы такой дом оцепить, нужен взвод!
- Я смотрю, вы в этих делах хорошо разбираетесь, - заметил Антонюк.
- В этих делах я разбираюсь на уровне учебного спецкурса. Но по сравнению с вашими ментами я, судя по всему, академик. Пойдемте, Лев Анатольевич.
- Вы не берете деньги?
- Нет.
Тут он снова побледнел.
- Быстрей! - поторопил я и показал стволом "тэтэшника" на выход.
- Куда мы? Куда вы меня?
- Вы спросили, как я уйду после того, как вас прикончу. Сейчас покажу.
Внизу уже захлопали двери. Я вызвал лифт, втолкнул в кабину Антонюка и нажал кнопку верхнего, седьмого этажа. Они, конечно, ринутся по лестнице на своих двоих, но этажи в этом доме были высокие, не "хрущоба". Пять этажей ~ две с половиной минуты даже в хорошем темпе. Да еще застрянут у квартиры. Пока вышибут дверь, пока то да се. Можно было даже особенно не спешить. Но и зря время терять тоже было не резон.
С верхней площадки мы поднялись на чердачный полуэтаж, загодя подобранным ключом я открыл врезной замок обитой оцинкованным железом двери, запер ее за собой и провел Антонюка в дальний конец чердака, подсвечивая ему под ноги и вверх, чтобы он не саданулся головой о балку. Здесь все
повторилось в обратном порядке. Мы спустились на лифте в цокольный этаж, из двери в дверь вошли в бойлерную, пересекли мастерскую сантехников, которая даже в темноте дала о себе знать мощным пиво-водочным перегарным дыхом, и через три минуты вышли на улицу из торцевой двери - как раз к моему
"пассату". Перед тем как вывести Антонюка из подвала, я высунулся и внимательно огляделся. Тихо. Лишь какой-то прохожий приостановился в стороне, закуривая. Но он не сделал никаких попыток вмешаться в происходящее, чем и избавил меня от лишних телодвижений.
Ничего похожего на оцепление. Ну, подарки.
- Вот так бы я и ушел, - сказал я Антонюку, залезая в машину и заводя движок. И добавил: - Вы бы поспешили домой. А то дверь взломают, а на столе баксы свежемороженые. Мало ли!
Он воспользовался моим советом с такой поспешностью, что едва ли успел заметить номер "пассата", хотя я предусмотрительно включил габариты. Ну, тачку-то он сможет описать, не "жигуль".

V

А теперь мне следовало поторопиться. У меня было минут двадцать, пока они сориентируются и введут план "Перехват". Без всяких помех я вырулил на шоссе и двинулся в сторону автовокзала. И только минут через пять навстречу мне, вереща сиреной и озаряя туман мигалкой, продребезжал милицейский
"рафик". Вот оно, оцепление. Очередь, наверное, была на заправке.
На автовокзале я открыл ячейку в автоматической камере хранения и загрузил в нее полиэтиленовый пакет с "тэтэшником" и кобурой. А разрешение на ствол, поразмыслив, сунул в багажник "пассата" за обивку. Разрешение было по всей форме, с подписями и печатями, номер ствола даже в цифирке не
перепутали, так что беспокоиться вроде было не о чем. Но я резонно рассудил, что, пока менты разберутся, что к чему, я могу поиметь серьезные неприятности. Ни к чему мне были лишние неприятности. Вполне хватало и тех, что есть.
После автовокзала я уже никуда не спешил, да и спешить в тумане было чревато. Навстречу мне пролетела пара гаишных "Жигулей", на моей стороне трясли какой-то "опелек", но на "пассат" пока никто не обращал внимания. Антонюк, видно, все-таки не запомнил номер или не слишком разбирался в
иномарках, чтобы точно назвать модель. Допрут, конечно, но когда это будет?
В гостиницу возвращаться мне было не с руки. "Собры" там такой тарарам поднимут, что потом все на меня пальцем будут показывать. Да и есть хотелось, целый день на ногах. Поэтому я оставил тачку на стоянке возле замковой башни с курантами и вошел в "Берлогу". Здесь я уже пару раз бывал, заходил перекусить и поглядеть, что к чему, так что не удивился предложению, которое сделал вежливый молодой человек в раздевалке, принимая у меня плащ:
- Если у вас есть оружие, советую сдать. Оно полежит в сейфе, а потом вы его заберете. Поверьте, это в ваших интересах.
- Охотно верю, - ответил я.
- Мое дело - предупредить. Seid herzlich will kommen! Добро пожаловать в настоящую прусскую Bierstube! Сто сортов настоящего немецкого пива!
Сервис, бляха-Fliege.
Настоящее немецкое пиво меня не интересовало, но колбаски по-бранденбургски здесь были неплохие. Их я и заказал и в ожидании принялся ненавязчиво осматриваться в надежде заметить что-нибудь такое, не знаю что (чем я, собственно, и занимался с первого дня пребывания в городе К.). Но ничего не заметил. Все кругом были свои, знакомые между собой, как бывают знакомы люди в небольшом, в общем-то, городе. Никаких таинственных чужаков не просматривалось. Ну, может быть, кроме меня. Да еще крепкие пареньки, отдыхавшие в углу обшитого темным дубом зала, явно, по-моему, не последовали
совету вежливого гардеробщика сдать на временное хранение свои стволы. Но это были не мои проблемы. Может, они чувствовали себя без них не совсем одетыми? Всякое бывает.
Да что ж они, суки, не едут? Сколько мне еще ждать?
Ладно, еще чашку кофе. Нет, пива не надо, я за рулем. Ну и что, что они тоже за рулем? Я за другим рулем. И получите сразу. Не сбегу, но может так случиться, что очень быстро уйду.
Сколько-сколько?! Я тут что, свадьбу заказывал? А, обычные немецкие цены. Тогда другое дело. Ладно, сдачи не
надо. И вам филь данке.
Эта настоящая прусская пивная задумывалась явно с реваншистскими целями. Попытка коварных немцев перекроить в свою пользу границы послевоенной Европы. Оттягали у россиян сто квадратных метров родины с помощью обычных немецких цен и обрадовались. Рано радовались, господа ползучие реваншисты. Когда речь идет о хорошем пиве и возможности без пальбы и мордобития оттянуться...
Из холла в зал ворвались человек пять омоновцев в "ночках" и с десантными "калашами" под предводительством милицейского капитана с открытым забралом и ПМ в руке.
- Всем оставаться на местах! - приказал капитан. - Проверка документов!
Наконец-то.
По-моему, ребятишки в углу почувствовали себя неуютно. Но на этот раз им ничего не грозило.
- Чей автомобиль марки "фольксваген-пассат" номер такой-то? - вопросил капитан. Я поднял руку, как школьник, и сказал:
- Мой.
И уже через пару секунд лежал на дубовой столешнице с заломленными за спину руками. Мордой в кофе. Правым ухом, точнее. А лик мой оказался обращенным в сторону углового стола, так что я имел возможность видеть ошарашенные физиономии местных братков. Один из них изумленно сказал:
- Ну, облом! За говенный "пассат", а? Не, ты вникни! А если б у него был "мерин" или "чероки"?
Браслетки. Шмон с головы до ног. Прямо скажу, не слишком деликатный. Потом меня рванули вверх, в прорезях "ночки" я увидел чьи-то бешеные глаза, хриплый голос спросил:
- Где пушка?
- Не понимаю, о чем вы, - вежливо ответил я и тут же схлопотал по левой скуле автоматной ложей. Наотмашь. От всей души. Была когда-то такая передача на ЦТ. Так можно и челюсть сломать. Ну ладно хоть плашмя, а не торцом. И на том спасибо.
- Где пушка, сука? - повторила "ночка", дыша мне в лицо смесью водки, табака и жвачки "стиморол", слегка профильтрованной черной шерстяной тканью.
- Снял бы "ночку"-то, жарко, - посочувствовал я ему и понял, что сейчас еще раз схлопочу. И, возможно, уже торцом приклада. Но тут вмешался капитан:
- Погоди, лейтенант. Может, не он?
- Чего годить, чего годить?! Тачка его, номер тот, мужик у дома твердо сказал! И по приметам он! Где пушка, пидор?!
- Отставить! - приказал капитан. - В машину! В горотделе разберемся!
Меня сняли со стола и почти понесли к выходу. Гардеробщик вежливо остановил процессию:
- Момент, господа! Ваш плащ.
Он набросил на меня плащ и мягко укорил:
- Я же вас предупреждал! - И, подумав, добавил: - Приходите к нам снова.
Омоновцы загоготали:
- Ага! Придет! Лет через десять!
В отделении меня сначала сунули в обезьянник, выкинув оттуда пару бомжей. Но не успел я как следует ощупать языком распухающие щеку и губу и порадоваться, что хоть зубы целы, снова выдернули и привели в кабинет, где я увидел давешнего капитана, пожилого милицейского майора и красного кандидата
Льва Анатольевича Антонюка. Майор сидел за письменным столом, перед ним лежал бумажник с моими документами.
Капитан жестом показал Антонюку на меня:
- Он?
Антонюк подтвердил:
- Он. - И поинтересовался у меня: - Ну что? Доигрался, красавец?
- Так... Пастухов... Женат, дочь... Прописан в деревне Затопино Зарайского района Московской области... Судимостей, судя по отметкам в паспорте, не имел. Ну, это надо проверить.
Майор еще полистал мой паспорт и бросил его на стол.
- Пастухов? - переспросил Антонюк. - Почему-то мне знакома эта фамилия.
- Ничего удивительного, - ответил майор. - Не Иванов, но и не Вайсмахер. Давай, Пастухов, сразу к делу. Где оружие, которым ты угрожал гражданину Антонюку?
"Ночка" снова дохнула мне в ухо сложным парфюмом:
- Колись, падла! Сразу колись, а то хуже будет!
Майор недовольно поморщился:
- Отставить, лейтенант. И снимите с задержанного наручники.
- Стоит ли, товарищ майор? А вдруг он какое-нибудь кун-фу? Возись потом.
- Выполняйте.
Браслетки слетели с моих запястий, первым делом я потрогал щеку и покачал зубы. Вроде бы не шатались.
- Свободны, - кивнул майор. Омоновцы вышли, брякая автоматами.
- Садись, Пастухов. Еще раз спрашиваю: где пистолет, которым ты угрожал господину Антонюку?
- Я не угрожал господину Антонюку пистолетом. Подтвердите, Лев Анатольевич.
- Вот как? - искренне удивился он. - А что же вы делали?
- Вы спросили, из чего я мог бы вас застрелить. Я показал. Разве не так?
- Не валяй дурака, Пастухов, - посоветовал майор. - Мы здесь и не таких видели.
- Послушайте, господин майор. Я понимаю, ребята были в запарке, горячее дело и все такое. Но, может, кто-нибудь все-таки обыщет меня как следует?
Для убедительности я встал и расставил в стороны руки.
- Обыщи, - кивнул майор капитану. Тот ощупал меня со всех боков.
- Чисто. Чего искать-то?
- В джинсах. В правом заднем кармане, - подсказал я.
Капитан послушно склонился к моей заднице. Из-под его кителя выглянула кобура с ручкой табельного ПМ.
Я балдею от этих ребят. Бери "макарку" и клади всех на пол. Или мочи. И никакого кун-фу не надо. А ведь предупреждал их лейтенант в "ночке"! Все-таки к оперативникам, которые работают на земле в гуще народных масс, стоит прислушиваться. Очень мне хотелось об этом сказать, ноя промолчал. Могут неправильно
понять. Да и не мое это дело воспитывать командный милицейский состав.
Капитан извлек из тесного кармана моих джинсов книжицу с тиснением "КПРФ" на обложке и раскрыл ее. После чего впал в некоторую задумчивость.
- Что там такое? - нетерпеливо спросил майор. Капитан положил перед ним удостоверение.
Майор внимательно ознакомился с содержанием и тоже впал в задумчивость.
- Ничего не понимаю! - признался наконец он и показал книжицу Антонюку. - Здесь сказано, что он начальник вашей охраны. Вы что-нибудь понимаете? Это ваша подпись?
- Моя, - подтвердил Антонюк. - Да, моя. Пастухов. Вот почему эта фамилия у меня на слуху! Ну, конечно же! Так-так. Значит, вы и есть начальник моей охраны? А мне рекомендовали вас как серьезного и ответственного профессионала. Да, вы профессионал, это я понял. Но в том ли
вы профессионал, в чем надо? Что означал весь этот спектакль?
- Если это был спектакль, - вставил майор тоном, не предвещающим мне ничего хорошего. Я лишь пожал плечами.
- Мне передали, чтобы я к вам зашел. Я и зашел.
- Таким образом?! - взвился Антонюк. - Да вы что, издеваетесь надо мной?!
- Над нами! - снова вмешался майор.
- Успокойтесь, Лев Анатольевич. Я отвечаю за вашу безопасность. И намерен ее обеспечить. Я должен был проверить систему вашей охраны. Что она ничего не стоит, я убедился. И хотел, чтобы убедились вы.
Антонюк едва не подпрыгнул.
- А просто сказать? Да! Просто! Языком! Как люди общаются тысячи лет! И будут общаться всегда! Потому что другого средства общения не придумали! И никогда не придумают! Его нет! Просто нет! Понимаете? Нет!
Я понимал другое - что из него со свистом выходит пар. Но все-таки решил, что нужно его поправить:
- Почему нет? Есть.
Антонюк уставился на меня, как прапор на вдруг заговорившего салабона.
- Да? Есть? Сделайте одолжение, просветите.
- Музыка, например. Ведь что такое музыка? Это внеречевое средство общения.
- Это вы сами придумали?
- Да ну! Жена рассказала. Она музыковед, кончила "Гнесинку". Есть и другие внеязыковые средства общения. Живопись. Балет.
- Балет? Понимаю. И вы мне станцевали про то, какая у меня система охраны. А воспользоваться традиционным средством общения, обыкновенным русским языком, не могли. Слишком просто, да?
- Мог. Но мне было нужно, чтобы вы не узнали это, а прочувствовали. На собственной шкуре, извините за резкость. Надеюсь, мне это удалось.
- Да, черт возьми, удалось. Ничего не могу сказать, удалось. А если, быть совершенно откровенным, вы напугали меня до смерти!
Я удовлетворенно кивнул:
- Это и было моей задачей.
Капитан смотрел на меня, как на иллюзиониста Копперфильда.
- Ну, москвич! - пробормотал он.
Но майор был настроен совсем не миролюбиво.
- У вас есть претензии к задержанному Пастухову? - обратился он к Антонюку.
- Как ни парадоксально, но...
- Если можно - простым русским языком, - попросил майор. - Без музыки и балета. И без живописи. Да или нет?
- Нет, - сказал Антонюк.
- А у меня есть! - взревел майор. Теперь и из него начал выходить пар. - Весь город поставить на уши, это как? Это двести шестая, часть вторая! Злостное хулиганство! От одного до пяти лет! Понял?
- Так точно, господин майор.
- Гражданин майор!
- Слушаюсь, гражданин майор!
- Ладно, не будем усугублять. Но пятнадцать суток ты, парень, получишь! Умник, тра-та-так-перетак, тра-та... И считай, что дешево отделался! - примерно через полминуты закончил он. - Есть вопросы?
- Есть. Ваша опергруппа прибыла на место через двадцать четыре минуты после вызова. А оцепление вообще минут через сорок. А это как?
- Вам, москвичам, хорошо рассуждать! - возмутился капитан. - Вам Лужков новые "форды" покупает! А мы на чем ездим - видел? Скоро на рейсовые автобусы пересядем!
- Сколько у вас абонентов в системе охраны ВИП? - поинтересовался я. - Человек сто?
- Больше, - уточнил капитан.
- Вот и пусть скинутся на пару полицейских "фордов" и микроавтобус. Для себя же.
- Они скинутся! - проговорил майор.
- Прекрасная мысль, - вмешался Антонюк. - И своевременная. Мой фонд поддержит. Проведем работу. Помогая милиции, помогаешь себе. Очень хороший лозунг. Короткий и понятный. Считайте, майор, что у вас есть эти машины.
- А у вас - голоса благодарной милиции, - подсказал я.
- Мы не покупаем голоса избирателей. Мы призываем голосовать за нас своими делами.
- Ладно, - снизошел майор. - Пусть не пятнадцать. Но пять суток ты у меня отсидишь! Оформи, капитан.
- Вы оставляете меня без охраны, - возразил Антонюк.
- У вас целая толпа охранников.
- Пастухов показал, чего они стоят.
- А мне какое дело? Это не наши люди. За них я не отвечаю.
- Значит, вам до этого нет никакого дела? - переспросил Антонюк. - Вы отдаете себе отчет в том, что сказали?
- Но вы и меня поймите! Как я объясню губернатору это ЧП? Оно уже в сводке! А если есть хулиганство - должен быть и хулиган. И к нему должны быть приняты меры!
- Какому губернатору? - негромко поинтересовался Антонюк. - Губернатору, который пальцем не шевельнул, чтобы помочь милиции? Который за четыре года не сделал для города ничего?
- Не мое дело оценивать губернаторов, - огрызнулся майор. - Станете вы - буду подчиняться вам. А пока я подчиняюсь ему.
На принцип пошло. Дело серьезное. Я решил, что стоит майору помочь. Помогая милиции, помогаешь себе.
- Оформите ЧП как учебную тревогу. Проверка боеготовности личного состава в условиях, близких к реальным.
- И не забудьте отметить, что эта самая боеготовность оказалась нулевой, - язвительно добавил Антонюк.
- Почему? - возразил я. - Вы живы. Преступник задержан. Опыт учебной тревоги будет всесторонне проанализирован и сделаны выводы.
- Понял, как в Москве работают? - обратился майор к капитану и снова повернулся ко мне. - Тогда хоть объясни нам, на кой черт ты всю эту петрушку затеял?
- Хотел познакомиться с вами. Мало ли, как дело пойдет. Может, у вас ко мне вопросы возникнут. Или у меня к вам.
А теперь и майор уставился на меня, как космонавт на лунатика. Потом встал, одернул китель и доложился:
- Майор Кривошеев. Олег Сергеевич. Заместитель начальника областного управления внутренних дел. - Немного подумал и представил капитана: - Капитан Смирнов. Иван Николаевич. Уголовный розыск.
- Очень приятно, - сказал я. - Пастухов. Сергей Сергеевич.
- Скажи, Сергей Сергеевич, ты всегда все делаешь через жопу?
- Когда как. Мне было нужно, чтобы Лев Анатольевич беспрекословно выполнял все мои предписания, - объяснил я.
- Какие? - спросил Антонюк.
- Может, мы обсудим это наедине?
- Если можно, при нас, - попросил майор. - Учиться так учиться.
- Я не скажу ничего нового.
- Тем более.
- Пожалуйста. Первое: наглухо заварить дверь на чердак. Второе: поставить в квартиру бронированную дверь с кодовым замком. Завтра же. Третье. Никому никаких ключей. Никому. Вы меня понимаете, Лев Анатольевич?
- Да, - буркнул Антонюк.
- Каждый день менять маршрут и время возвращения домой. По вам часы можно проверять. Сейчас это не достоинство. Не прощаться с охраной в лифте. Больше того. Двое постоянно должны находиться с вами. Даже ночью. Пусть один спит в гостиной, а другой на раскладушке в прихожей.
- Ну, знаете! - запротестовал Антонюк.
- Хотите еще раз встретиться с киллером? На этот раз с настоящим?
- Сдаюсь. Что еще?
- Наймите охрану на дачу. Двух или трех человек. Сойдут и местные, только не пьянь. Когда едете на дачу, никаких телефонных предупреждений. Вообще о своих поездках по телефону не говорить.
- О моих предвыборных встречах знает весь город.
- Встречи и митинги - моя забота. И до конца избирательной кампании - никаких ресторанов, никаких дружеских посиделок и никаких утренних пробежек трусцой по парку.
- Черт знает на какую жизнь вы меня обрекаете!
- Вы сами себя на нее обрекли. Станете губернатором - расслабитесь. После этого поздно будет вас убивать.
- А сейчас - не поздно?
- Вы лучше меня разбираетесь в ситуации.
- Кто может меня убить?
- Это вы у меня спрашиваете? На эту тему можно много рассуждать.
Но мне не удалось уйти от этого идиотского разговора.
- Так рассуждайте! - прикрикнул Антонюк. - За это вам деньги платят!
Тот еще будет губернатор. Обкомовская, видно, школа. Или он в свое время до второго секретаря допер именно потому, что от природы была в нем эта бульдожья хватка? Если так, то до губернаторского кресла вполне допрет.
Человек, который умеет получать ответы на свои вопросы.
Ну, получи.
И я сказал:
- Тот, кто убил Комарова.
В кабинете воцарилось многозначительное молчание.
- Дела, твою мать! - констатировал майор. - Новые времена - новые песни. - Он обернулся к капитану: - А ведь и верно, никаких америк нам москвич не открыл. Все давным-давно известно.
- Я вам скажу еще кое-что из известного. Хотите? - предложил я.
- Было бы любопытно, - не без настороженности согласился майор.
- Я бы не стал гонять на операции с мигалками и сиренами.
- Так ведь туман! - заорал капитан. - Туман, понимаешь? Мы бы час ехали!
Я развел руками:
- Ну, если туман, тогда да.
- Так где все-таки пушка? - спросил майор.
- В камере хранения на вокзале, - ответил я, не уточняя, на каком вокзале.
- Разумно, - подумав, кивнул майор. - Разобрались, выходит. Да, дела! У вас есть претензии к лицам, производившим ваше задержание? - перешел он на официальный тон.
Я потрогал распухшую скулу. Тот еще будет фингал. Особая примета. Но это был свершившийся факт. А его, как известно, не может отменить даже Господь Бог. Поэтому я только рукой махнул:
- Чего уж там. Дело житейское. На их месте так поступил бы каждый. Вот если бы еще "сейку" мою вернули, был бы полный порядок. Я к ней как-то привык.
- Какую "сейку"? - не понял майор. А капитан понял. Он быстро вышел, минут через пять вернулся и молча протянул мне часы, сдрюченные с меня в азарте горячего дела шустрыми омоновцами города К.
Тут и майор понял. И даже Антонюк.
- Так-так, - проговорил он.
- Примите наши извинения, - хмуро сказал майор.
- Нет проблем, господин майор.
- Ну и прекрасно.

Для Антонюка майор Кривошеев выделил оперативную "Волгу", а мой "пассат" уже подогнали к горотделу. Перед тем как сесть в машину, Антонюк отвел меня в сторону.
- Как я понял, условие вашего контракта - сохранить мою жизнь, а не отнять ее.
- Вы только сейчас это поняли?
- И вам обещали заплатить за это пятьдесят тысяч долларов?
- Мне уже заплатили.
- Кто?
- Вероятно, те, кто заинтересован, чтобы вас не убили.
- И чтобы я стал губернатором, - добавил Антонюк. - Не люблю таинственных доброжелателей. Лучше, конечно, чем таинственные враги. Но все-таки. Вероятно, после выборов мне предъявят счет. Потребуют каких-то услуг.
- Если вы победите.
- А вы сомневаетесь?
- Семь процентов отрыва - не слишком много.
Антонюк снисходительно усмехнулся:
- У вас плохо с арифметикой. Не семь. Я получу голоса ЛДПР, а НДР голосов "Яблока" не получит. Они призовут своих избирателей голосовать "против всех".
- Вы уверены?
- Это их позиция. Сегодня они ее подтвердили на закрытом заседании.
- Оно было, наверное, не очень закрытым, раз вы об этом знаете?
- Неважно. Важен сам факт.
- Лев Анатольевич, машина вас ждет, - деликатно поторопил капитан Смирнов.
- А вот он умеет считать. Лучше, чем вы. И лучше, чем майор, - отметил Антонюк. - В процессе нашего вынужденного, так сказать, общения невольно выяснились некоторые подробности, не рассчитанные на широкую огласку. Вы понимаете, о чем я говорю?
- Меня интересует только то, что связано с вашей безопасностью.
- Вы мне определенно нравитесь, молодой человек. - Антонюк не без торжественности пожал мне руку. - Спасибо. Это был жестокий урок, но полезный. Я выполню все ваши предписания.
- Сейчас я в этом не сомневаюсь.
Капитан Смирнов проводил "Волгу" с будущим губернатором и помахал мне:
- Счастливо, москвич. Ты вообще-то поаккуратней. Не ровен час. Ладно, все обошлось, и слава Богу.
Я отъехал от горотдела и свернул к автовокзалу.
Туман сгустился. Редкие машины плыли в нем многоглазыми световыми фантомами. Туман уравнивал "мерседесы" и "Жигули".
Бестелесный свет.
Огни на болоте.

"Обошлось".
Твою мать.
Это для тебя, капитан, обошлось. А для меня не обошлось. Потому что мужик, который прикуривал у торца дома и который сообщил оперативникам номер "пассата", был тот самый.
Смуглый. С приплюснутым носом.

В зале ожидания автовокзала было немноголюдно. Редкие пассажиры, опоздавшие на вечерние рейсы, дремали в жестких креслах. В камере хранения вообще не было ни одного человека.
Я набрал шифр и открыл ячейку.
В ячейке не было ничего.
Совсем ничего.
Пусто.
Пусто, как... Как. Никак. Просто пусто, и все.
Это означало, что кому-то очень недолго осталось жить.
И я уже догадывался кому.
Но это было не мое дело.
Не касалось оно меня.
Ни с какой стороны.
Ну, разве что...

Суки.


далее: Глава четвертая >>

Виктор Левашов. Убить демократа
   Глава четвертая
   Глава шестая