<< Главная страница

Виктор Левашов. Провокация



Первоначально роман выходил в серии "Солдаты удачи" под коллективным псевдонимом А.Таманцев. Всего в серии вышло 17 романов, из них Виктором Левашовым написаны 7, они выходят теперь отдельной серией "Кодекс чести" в издательстве "Олма-Пресс".




Роман

Книга первая

Пролог ДЕНЬ ГНЕВА

И где был хор? Где был орган? Все рушилось сверху, с небес разверзшихся, пронзенных рыбьей костью соборного шпиля, притянувшего, как громоотвод, все громы и молнии гнева Господня в самой страшной части всех реквиемов, когда-либо исторгнутых на людей свыше.

Dies irae.

День гнева.

И не имело значения, кто вывел на нотных линейках эти грозные знаки неминуемого возмездия, чьи руки упали на клавиатуру органа, кто взмахнул дирижерской палочкой перед хором.
Ну, Верди. Ну, капелла Таллинской филармонии. Ну, органист Домского собора, полковник Сикрет интеллидженс сервис, старый английский шпион.
Все это было лишь средство - проводник, случайно избранный энергией грозового разряда, чтобы обрушиться на людские души, сорвать коросту обыденности, как засохший бинт с гноящейся раны, приуготовить к исповеди перед самим собой.
А это и значило - перед Ним.

Это я, это я, Господи!
Имя мое - Сергей Пастухов.
Дело мое на земле - воин.
Твой ли я воин, Господи? Или царя Тьмы?

За стенами собора бушевала весна. Россия еще лежала в снегах, вьюги реяли над ее хмурыми городами. А здесь ветер гнал с Финского залива веселые облака, гранил красную черепицу крыш и древние таллинские мостовые.

Завтра на эти мостовые прольется кровь.

Эстония была как многопалубный теплоход, на курсе которого всплыла ржавая, обросшая ракушками донная мина. Полвека пролежала она на грунте. И теперь тяжело покачивалась на светлой балтийской волне.
Она не сама всплыла. Ей помогли всплыть.

Вразуми меня, Господи. Наставь на путь истинный.
Укрепи веру мою в то, что я слуга Твой - пес Господень.
Ибо что, если не воля Твоя, вела меня долгим кружным путем и привела на этот перекресток, где прошлое перехлестнулось с будущим и во вспышке короткого замыкания высветились дьявольские механизмы, управляющие жизнью людей.

Dies irae.

Аминь.

Суки.

Часть первая

НЕЖЕЛАТЕЛЬНЫЙ ИНОСТРАНЕЦ

I

Впервые чувство национального самосознания житель Таллина Томас Ребане, за которым еще со школьных лет закрепилась кличка Фитиль, испытал 21 ноября 1990 года в КПЗ 15-го отделения милиции города Ленинграда.
За три недели до этого возле гостиницы "Европейская" он свел удачное знакомство с одним из финнов, которые на выходные толпами наезжали в Ленинград оттянуться на всю катушку - отдохнуть от сурового сухого закона, свирепствовавшего на их родине. Финн быстро набрался, ему потребовались российские "деревянные", чтобы продолжить знакомство с достопримечательностями Северной Пальмиры. Этого момента Томас и ждал. Как истинный джентльмен и даже в некотором роде патриот, он предложил финну обмен по очень выгодному курсу. Но в тот момент, когда пачка "фиников" была уже в руках Томаса, а пачка рублей, ополовиненная широко известным в узких кругах приемом "ломки", перешла к гостю северной столицы, тот неожиданно и как-то неприятно протрезвел, несколько сильных мужских рук сковали движения Томаса. И намного раньше, чем финн предъявил милицейское удостоверение и представился оперуполномоченным Ленинградского уголовного розыска, Томас понял, что на этот раз удача ему изменила. И крепко.
Пахло не мошенничеством по статье 147 часть 1 УК РСФСР (до двух лет со штрафом до четырехсот рублей). Пахло статьей 147 часть 2 ("мошенничество, совершенное повторно" - до четырех лет), так как у Томаса уже была за плечами полугодовая отсидка за те же дела. А могло быть и намного хуже - статья 88-я: "Нарушение правил о валютных операциях". Чем это может кончиться, страшно было даже подумать.
Томас и не думал. Человеком он был незлобивым, больших пакостей ближним старался не делать, жил легко и верил, что Господь будет к нему милосердным. Потому что всей своей, пусть даже не совсем безгрешной жизнью Томас славил созданный Им мир, радовался ему, как и должен истинный лютеранин радоваться Божьему творению. А вот те, кто злобствуют и вечно всем недовольны, те и есть настоящие грешники, их и нужно карать.
Этими соображениями Томас не стал делиться со следователем. Очень сомневался он, что этот хмурый следак районной прокуратуры сможет оценить особенности его тонкой и в чем-то даже поэтической натуры. Но другое Томас знал твердо: он сможет оценить его полную готовность сотрудничать со следствием. И он был откровенным: ни от чего не отпирался, все рассказал, все подтвердил и подписал. Рассказал даже еще о паре мелких "кидков", понимая, что они не документированы и не могут ему повредить, но благожелательности со стороны следователя могут прибавить.
Так и вышло. Сказать, что следователь исполнился к Томасу симпатией, было бы преувеличением, но и вражды к подследственному он не испытывал. Это уже само по себе было немало. По характеру допросов Томас понял, что 88-ю шить ему, похоже, не будут. А в данном случае это и была высшая милость Божья.
Через три недели, которые Томас провел в знаменитом питерском СИЗО "Кресты", дело было готово к передаче в суд. По мнению сокамерников Томаса, многие из которых парились в ожидании суда едва ли не годами, срок следствия был неправдоподобно коротким. Но Томас понимал, чем вызвана эта оперативность. Финские туристы были источником валюты. Любое криминальное происшествие с ними, попадая в хельсинкские газеты, грозило вызвать сокращение числа "четвероногих друзей", как ласково именовали финнов гостеприимные ленинградцы. А происшествий хватало, "четвероногие друзья" словно бы сами напрашивались на то, чтобы быть ограбленными или просто облапошенными. От питерской милиции требовали усилить борьбу с этими негативными явлениями. И дело Томаса Ребане давало ментам хорошую возможность продемонстрировать обкомовскому начальству и главное - дружественной Финляндии, что эта борьба ведется и ведется, как видите, господа, весьма эффективно. Потому и следствие было проведено со скоростью курьерского поезда.
И хотя в обвинительном заключении стояла статья 147-2, Томас все же надеялся, что отделается по минимуму, тем более что следователь специально отметил чистосердечность признаний обвиняемого. Что, по мнению Томаса, характеризовало его как порядочного человека.
Теперь важно было произвести хорошее впечатление на судью. Было бы огромной удачей, если бы судьей оказалась женщина средних лет. Впрочем, молодых женщин среди судей практически не бывает. А на женщин среднего возраста, особенно одиноких, Томас действовал неотразимо. Не потому, что он был красавцем. Нет, красавцем он не был. При росте в сто восемьдесят сантиметров, с припухшими по-детски чертами лица, с взлохмаченными светлыми волосами и унылыми голубыми глазами, которые при желании можно было назвать грустными, Томас производил впечатление старательного и недокормленного студента, который из сил выбивается, чтобы получить образование. Но необходимость помогать больной матери, вырастившей его без отца-негодяя, который исчез сразу после его рождения и ни разу не дал о себе знать, плата за лекарства, плата соседке, чтобы присмотрела за матерью, пока он сидит на лекциях... Да что говорить!
Студентом Тартуского университета Томас действительно был. Целых полгода. За это время он успел прочитать Гесиода и мог без запинки перечислить имена всех девяти древнегреческих муз - от музы лирической поэзии Евтерпы до музы астрономии Урании. Из них ему особенно нравились муза комедии Талия и муза любовной поэзии Эрато. К Полигимнии, музе гимнов, он относился совершенно равнодушно, как и ко всем гимнам вообще, к Терпсихоре был снисходительно-благожелательным. А вот музу истории Клио почему-то не любил. Не нравилась она ему, казалась злой и непостоянной. Как деканша истфака, еще молодая, но уже стерва. Сегодня у нее одно, завтра другое, а послезавтра и вообще третье: русские, оказывается, уже не братья-освободители, а чуть ли не оккупанты. И все это не напрямую, а хитроумно, в подтексте. Томасу было по барабану, кем будут считаться русские в официальной историографии Эстонии. Но нужна же хоть какая-то определенность. Что это за наука, в которой сегодня дважды два четыре, а завтра четыре и две десятых, да еще и со знаком минус. И что это за муза, которая покровительствует такой науке.
Нет, не нравилась ему Клио. А поскольку числился он по историческому факультету, первый семестр стал для него и последним: он не сдал ни одного зачета и к экзаменам его даже не допустили, так как, по справке деканата, из шестисот сорока учебных часов студент Томас Ребане прогулял триста двадцать часов, ровно половину, чего ни разу не случалось со дня основания университета в 1632 году. Но студенческий билет Томас сохранил и регулярно продлевал его за мелкие подарки секретарше проректора. Для серьезной милицейской проверки он не годился, но в мелочах помогал отмазываться, в том числе и от матери.
Мать Томаса постоянно жила на хуторе на острове Сааремаа, откуда вся ее семья была родом и где родился и сам Томас, держала пять коров и была такой несокрушимой мощи и здоровья, что управлялась со всем хозяйством одна, нанимая работников лишь на сенокос и силосование. Примерно раз в полгода она появлялась в городской квартире и выкидывала из нее всю компанию Томаса, сколько бы там людей ни было, при этом спускала с лестницы и его самого. После чего наводила порядок, клятвенно обещала сыну переломать ему ноги, если в следующий раз найдет в квартире хоть одну пустую бутылку, и возвращалась на хутор, так как хозяйство требовало постоянного ее присутствия.
Так что единственной правдой в печальной истории своей жизни, которой Томас доверительно делился с годившимися ему в матери дамами, был отец. Томас действительно его не знал. Но не потому, что тот был негодяем. Он был тихим пьяницей, и мать выгнала его сама. Когда Томас подрос, ему рассказали, что отец плавал старшим механиком на малом колхозном траулере там же, на Сааремаа, исправно привозил матери деньги, слезно просился вернуться, но мать была непреклонна. В конце концов отец утонул. По пьянке его смыло в штормовое море, а так как команда траулера была тоже после получки, хватились стармеха только на второй день, когда он уже мирно лежал на песчаной отмели на острове Муху.
Такова была правда. Но кого интересует правда? Людям нужна не правда. Людям нужна греющая их сердце ложь. Они верят лишь в то, во что хотят верить. Это помогает им жить. Особенно женщинам в годах, истосковавшимся по мужской заботе и жаждущим излить свою материнскую заботу на всякого, кто подвернется под руку.
В том числе и на Томаса.
И он для них, по его искреннему убеждению, был совсем не худшим вариантом. По крайней мере, он никогда их не бил, даже будучи очень поддатым. Никогда, ни единого раза, никого. Это было его принципом. А когда, наскучась жизнью, которая довольно быстро начинала напоминать тусклые семейные будни, исчезал из приютившего его гнезда, никогда не прихватывал с собой золотых колечек, цепочек или других ценных безделушек. И денег тоже не брал. Ну, разве что червонец на такси. Но не более того. Нет, не более. А почему? Потому что он считал это неблагородным. Так поступают только подонки. А он не был подонком.
Материнские чувства, которые Томас пробуждал своим видом у женщин определенного склада и возраста, не раз выручали его в трудных жизненных ситуациях. И в ночь перед судом он помолился о том, чтобы судьей оказалась такая вот женщина. И молитва его, похоже, была услышана. Когда конвойные на автозаке доставил его в районный суд и вели по коридору, он прочитал на двери зала судебных заседаний: "Судья Кузнецова". Сердце его дрогнуло.
Но затем события приняли неожиданный и странный оборот. Вместо того, чтобы ввести его в зал, его долго, часа три, мурыжили в комнате для обвиняемых, а попросту говоря - в арестантской, ничего не объясняя. В арестантскую время от времени входили какие-то люди, штатские и милицейские, задавали Томасу формальные вопросы, ответы на которые давно уже были изложены в протоколах допросов, исчезали, снова появлялись и снова исчезали. На вопросы Томаса они не отвечали, но он отметил, что привычная милицейская хмурость на их лицах разбавлена недоумением и даже, пожалуй, некоторой растерянностью. Словно бы они столкнулись с нестандартной ситуацией и не знают, как на нее реагировать.
Томасу это не понравилось. Он понятия не имел, в чем заключается нестандартность ситуации, но по опыту знал, что в таких случаях чиновный люд (в их числе и сотрудники правоохранительных органов) всегда находит почему-то самое плохое решение. Ну, самое что ни на есть никудышнее. Если даже сесть и специально задаться целью найти самое плохое из всех плохих решений, в жизнь не додумаешься до такого, какое чиновники рожали с той легкостью и даже естественностью, с какой жаба мечет икру. Потом, конечно, спохватывались, корректировали, исправляли, но главное-то было уже сделано. И потому при всей зыбкости своего положения Томас все же предпочел бы определенность. Он уже мечтал о встрече с судьей Кузнецовой. Там многое будет зависеть от него. Пусть даже не очень многое, но хотя бы кое-что. А сейчас от Томаса не зависело ничего. Он полностью зависел от того, какой выход из нестандартной ситуации найдут эти милицейские и прокурорские валуи. Да что же, черт возьми, происходит?
Только во второй половине дня что-то, похоже, начало проясняться. Конвой вывел Томаса из здания райсуда и сунул в автозак. Томас решил, что суд почему-то отложен и его возвращают в "Кресты". Но вместо этого автозак недолго покружил по городу и остановился возле 15-го отделения милиции. А еще через десять минут Томас оказался в той же самой камере предварительного заключения, где провел первую ночь после злосчастной сделки с подставным "финном".
В камере не было никого. Конвойный снял с Томаса наручники и даже почему-то расщедрился на сигарету. Томас воспринял это как дурной знак.
Через несколько минут появился следователь, который вел его дело, а с ним - оперативник, капитан милиции, который задержал Томаса. На этот раз он был в форме. Конвойный вышел. Томас поспешно погасил сигарету и вытянулся. Не то чтобы по стойке "смирно" (при его росте это могло быть воспринято как некий вызов), а, скорее, принял почтительную позу официанта, всем своим видом демонстрируя готовность быть максимально полезным правоохранительным органам 15-го отделения милиции города Ленинграда и одновременно по выражению их лиц пытаясь понять, что его ждет. Но ничего не понял.
- Фамилия? - спросил следователь.
- Ребане, - с готовностью ответил Томас. - Томас Ребане. "Ребане" по-эстонски - лисица. А если быть точным - степная лисица. Так что по-русски моя фамилия - Лисицын.
- Не болтай, - хмуро посоветовал капитан.
- Слушаюсь, - поспешно согласился Томас.
- Место рождения? - продолжал следователь.
- Хутор Кийр на острове Сааремаа. "Кийр" по-русски - луч.
- Не болтай, - повторил капитан. - Сааремаа - это Эстония?
- Так точно, - подтвердил Томас. - Остров на Балтике.
- Видишь - Эстония, - сказал капитан, обращаясь к следователю.
- Понятно, - кивнул тот. - Место постоянного жительства?
- Город Таллин, - отрапортовал Томас. - Адрес...
- Не нужно, - прервал следователь. - Во-первых, мы его и так знаем. А во-вторых, это не имеет сейчас никакого значения.
Томас поразился. Как это - не имеет значения адрес? Адрес, место работы - да с этого в ментовке всегда начинают. Но если не имеет значения адрес, что же имеет значение?
Очень ему хотелось задать этот вопрос, но он сдержался. И был за свою сдержанность вознагражден. Потому что следователь ответил сам:
- Сейчас имеет значение следующее. Первое: вы родились в Эстонии. Второе: постоянно проживаете в Эстонии. И следовательно, являетесь гражданином... Как они сейчас называются? - обратился он к капитану. - Республика Эстония? Или просто Эстония?
- А пес их знает, - ответил капитан. - Думаю, они и сами еще не определились. Пиши: Эстония, и дело с концом.
- И следовательно - являетесь гражданином Эстонии, - закончил фразу следователь. - Поэтому я делаю вам официальное заявление. Поскольку вы совершили преступление на территории Российской Федерации, вы подпадаете под действие законов Российской Федерации. Мы могли бы, конечно, сунуть вам вполне заслуженный вами срок, и это было бы справедливо. Но вы являетесь гражданином иностранного государства, и ваше осуждение может создать международно-правовой инцидент, который нам на хрен не нужен. Взаимоотношения Эстонии и Российской Федерации не урегулированы практически ни в какой части, в том числе и в части судопроизводства и сотрудничества правоохранительных органов. Начинать эту бодягу с вас и с вашего дела ни у кого из нас нет ни времени, ни желания. Поэтому я вынес постановление. Учитывая незавершенность вашего преступления и ваше чистосердечное раскаяние, уголовное дело в отношении вас приостановить. Не прекратить, а приостановить, - строго повторил следователь. - А вас, как нежелательного иностранца, выслать за пределы Российской Федерации, а конкретно - за пределы Ленинградской области.
- Как - выслать? - помертвев, спросил Томас. - Куда - выслать?
От волнения и обилия канцелярских фраз в словах следователя Томас почти ничего не понял из того, что тот говорил, но слово "выслать" очень его испугало. От него пахнуло этапами, пересыльными тюрьмами, какой-нибудь, прости-господи, Коми АССР, столица Сыктывкар, с ее зонами и лесоповалами.
- Вы будете выдворены на территорию своей республики, - сухо объяснил следователь. - Вы все поняли?
- Так точно, все, абсолютно все, - закивал Томас, хотя по-прежнему не понимал ничего.
- А теперь, Фитиль, послушай меня, - вступил в разговор капитан. - Я с ребятами неделю потратил, чтобы тебя прихватить. И мы это сделали. Но благодарности не получим. Так что считай, что тебе здорово повезло. Но если ты хоть раз появишься в Питере, хотя бы даже туристом, крупно пожалеешь. Это дело будет тебя ждать. И получишь по нему на всю катушку. Это лично я тебе обещаю. А моему слову можно верить. И я не посмотрю, иностранный ты гражданин или не иностранный. Все запомнил?
- Все, товарищ капитан, - заверил Томас. - Спасибо, товарищ капитан. Можно только один вопрос? Почему я нежелательный иностранец? Верней, почему нежелательный, это я понимаю. Но почему иностранец?
Капитан и следователь с недоумением посмотрели сначала на него, потом друг на друга, а затем разом расхохотались. Капитан даже хлопал себя по ляжкам и приговаривал: "Я не могу! Нет, не могу! Мы тут на ушах стоим, а он..."
- Ты газеты хоть иногда читаешь? - отсмеявшись, спросил он.
- Регулярно, - с достоинством ответил Томас. - Хронику происшествий, спорт, новости культурной жизни. Но в Крестах нам газет не давали.
- Но радио-то хоть слушал? Радио-то в камере было!
- Радио слушал, - подтвердил Томас. - Нерегулярно.
- То-то и видно, что нерегулярно, - заключил капитан.
Он вызвал молодого оперативника, приказал:
- Отвезешь этого хмыря в Ивангород. Там переведешь по мосту в Нарву. После чего дашь ему хорошего пинка под зад и вернешься домой. Приказ ясен?
- Так точно.
- Выполняй.
- Товарищ капитан, вы не ответили на мой вопрос, - позволил себе напомнить Томас. - Почему все-таки я иностранец?
- Да потому, что с позавчерашнего дня Эстонской Советской Социалистической Республики не существует. Совет народных депутатов СССР удовлетворил просьбу прибалтийских республик об отделении от Советского Союза. И теперь есть независимое государство Эстония. И ты - гражданин этого гребаного независимого государства. Не знаю, станет ли независимая Эстония счастливей, но одному человеку от этого дела повезло точно. Тебе. Будь здоров, Фитиль. Желаю никогда в жизни тебя не встретить.

Вот так Томас Ребане узнал, что его родина обрела независимость.

Через три часа оперативник высадил Томаса из потрепанных милицейских "жигулей" на окраине Нарвы, пинка давать не стал, лишь снисходительно махнул на прощанье рукой и укатил куда-то в глубину России, которая вдруг стала заграницей и превратилась от этого в огромную и таинственную терра инкогнита. А Томас стоял на мосту, смотрел на хмурую нарвскую воду, на темные от осенних дождей краснокирпичные крепостные стены Ивангорода и пытался понять, что же, собственно говоря, он, гражданин независимой Эстонии, ощущает.

Он ощущал радость от того, что удалось обойтись без встречи с судьей Кузнецовой. Да, это он ощущал.

Но больше не ощущал ничего.

II

Хотя нестандартная ситуация, в которой Томас Ребане оказался в Ленинграде в дни объявления Эстонии независимым государством, закончилась наилучшим для него образом, его тонкое наблюдение о родовой, сидящей в генах способности чиновничества всех видов и рангов находить самые худшие из всех возможных решений получило в последующие годы столько подтверждений, что даже говорить об этом стало банальностью. Удивлялись уже не глупости принимаемых решений. Удивлялись, когда постановление правительства или парламента оказывалось если не разумным, то хотя бы не очевидно портящим людям жизнь.
Томас творчески развил свой тезис. Он пришел к выводу, что лучший чиновник - это тот, кто не делает ничего. Совершенно ничего. Просто ходит на работу, сидит в своем кабинете, получает зарплату и не принимает никаких решений. В политических дискуссиях, которых Томас не любил, но как интеллигентный человек вынужден был в них участвовать, так как возникали они везде и по любому поводу, этот его коронный тезис снимал накал страстей и примирял самых яростных оппонентов. Все соглашались: да, лучше бы они, падлы, сидели и ничего не делали.
Но они делали. А поскольку ситуация была в высшей степени нестандартной везде - и в независимых государствах Балтии, и в скукожившейся после распада СССР России, - то и решения, принимаемые правительственными чиновниками всех уровней, были настолько нелепыми и даже чудовищными, что весь мир ахал, а граждане новоявленных независимых государств только головы втягивали в плечи и испуганно озирались, пытаясь угадать, какая новая напасть и с какой стороны их ждет. И не угадывали. Потому что этого не знал никто. И в первую очередь - те, кто принимал решения.
В богемных компаниях, в которых проходила жизнь Томаса Ребане, за ним укрепилась репутация человека остроумного, широко, хоть и поверхностно, эрудированного и несколько легкомысленного. Но при всей своей легкомысленности он был человеком неглупым. Он был равнодушен к политике, но довольно быстро понял, что та неразбериха, в пучину которой погрузилась Эстония в пору становления своей государственности, не так уж и случайна, как казалось на первый взгляд. Под истерики митингов, под телевизионные сшибки политических дебатов, под пикеты и марши протеста русскоязычного населения, возмущенного готовящимися законопроектами о гражданстве и государственном языке, в республике происходило крупномасштабное мародерство, которое на страницах газет именовалось перераспределением общенародной собственности, денационализаций и прочими красивыми и умными терминами.
Перли все - от заводов до танкеров и лесовозов в портах.
Перли все, кто не тратил время на пустых митингах-говорильнях.
И вывод этот Томас сделал не на основе абстрактных рассуждений. Какие абстракции! Люди, с которыми он всего несколько лет назад фарцевал у гостиниц и "ломал" у "Березок" чеки Внешторга, становились хозяевами фирм, покупали особняки в самых престижных районах Таллина, снимали под свои офисы многокомнатные номера бывшей интуристовской гостиницы "Виру" - самой дорогой в городе, да и во всей Эстонии. И ладно бы люди были какие-то особенно умные, какое там - по уровню интеллекта сразу после многих из них шли грибы.
Были, конечно, и другие, из бывших, отсидевшиеся в глубинах ЦК и Совмина. У тех позиции были заранее подготовлены, и к ним уходила не мелочь вроде особняков и танкеров, а сами порты, железные дороги и рудники. К ним Томас и не примеривался. Понимал: там ему нечего ловить, не та игра, не те игроки, не его калибра. Но эти-то, свои, Витасы и Сержи-мочалки, они-то почему ездят на дорогих иномарках, а он, Томас Ребане, знающий финский, почти свободно говорящий по-английски и по-немецки, целый семестр слушавший лекции лучших профессоров старейшего в Европе Тартуского университета, даже "Жигулей" не имеет!
Томас не был жадным человеком. Видит Бог, не был. Но тут совершалась какая-то высшая несправедливость. Томас не сразу это осознал. Но когда однажды до него дошло, что новая жизнь проходит мимо него, как мимо захолустной пристани проплывает белоснежный, в праздничной иллюминации, с музыкой, шампанским и женским смехом круизный теплоход, он понял, что должен действовать. Да, действовать, если не хочет навсегда остаться в унылом одиночестве на этом песчаном косогоре под хмурым чухонским небом и сиротским балтийским дождем.
А этого он не хотел.
Но что он умел? Ломать чеки? Так про них все и думать забыли. Податься в "челноки"? Но все ярмарки под завязку забиты турецким и польским ширпотребом!
Проведя несколько дней в одиноком пьянстве и мрачных раздумьях, Томас смирил гордыню и отправился за советом к старому приятелю, с которым когда-то на пару работал у "Березок". Звали его Стас, а кличка у него была Краб по причине квадратности его короткой плотной фигуры, какого-то болотистого цвета кожи и непомерно длинных рук, мощных, как клешни.
В изящных комбинациях, которые разрабатывал и проводил Томас, Краб осуществлял силовое прикрытие. И на большее не годился. Он даже бабки считать не умел. Когда Томас отстегивал положенные ему двадцать пять процентов, Краб долго мусолил купюры, шевелил губами и подозрительно смотрел на напарника своими маленькими крабьими глазками, пытаясь понять, не нагнул ли его тот при расчете, хотя расчет всегда требовал лишь умения делить на четыре. При этом малый был скрытный и зажимистый. Томас не помнил случая, чтобы его удалось выставить хотя бы на бутылку пива. Чем занимается Краб в свободное от работы у "Березок" время, никто не знал, да и не интересовался. И лишь случайно Томас узнал, что Краб учится на вечернем отделении техникума советской торговли, переползая с курса на курс с натугой маломощного грузовика, одолевающего очередной подъем лишь со второй или третьей попытки.
И вот теперь этот Краб - президент компании "Foodline- Balt". Сначала организовал целую сеть передвижных закусочных, а теперь ведет оптовую торговлю продуктами со всей Европой.
Краб. Господи милосердный, да что же это творится в Твоих имениях?
Но делать было нечего. Томас пошел к Крабу. Тот был кое-чем обязан Томасу. Когда Томаса первый раз замели по 147-й, на следствии он отмазал напарника. Продиктовано это было чисто практическими соображениями: одно дело, когда преступление совершается в одиночку, а совсем другое - когда по предварительному сговору в составе преступной группы. Но все же Томас считал, что поступил благородно и потому вправе рассчитывать на ответную благодарность.

Его расчет оправдался. Краб принял Томаса запросто, не чинясь, в своем офисе с видом на одну из главных достопримечательностей Таллина - древнюю башню Кик-ин-де-Кек, только через секретаршу попросил подождать, пока он закончит переговоры с датчанами. Секретарша провела Томаса в просторную гостиную с глубокими кожаными креслами, необъятными диванами и старинным камином, переоборудованным под бар. В простенках между высокими сводчатыми окнами висели современные картины, разные квадраты и зигзаги. Томас понял, что это комната ожидания для ВИП. Секретарша подтвердила: "Да, господин Анвельт считает нетактичным заставлять посетителей ждать в приемной".
Господин Анвельт. Тушите свет.
Секретарша говорила по-эстонски - с хорошей дикцией, даже с какой-то внутренней элегантностью, которую Томас, обладавший способностью к языкам, сразу отметил и оценил. Она была белобрысая, худая, как жердь, в очках. Строгий костюм, в меру косметики. И это произвело на Томаса гораздо большее впечатление, чем весь антураж дорогого офиса. Ай да Краб. Если у него хватило ума подбирать секретарш не по длине ног и по величине бюста, а по деловым качествам, то не удивительно, пожалуй, что он так поднялся.
Краб. Надо же. Господин Анвельт.
Последние остатки сомнений исчезли. Томас понял, что пришел туда, куда надо.

Минут через двадцать, в продолжение которых Томас изучал богатое содержимое бара и с трудом удерживался от того, чтобы засадить хорошую дозу "Джонни Уокера", "Джека Дэниэлса", "Хеннесси" или неизвестного ему, но на вид очень симпатичного виски "Chivas Regal", на пороге гостиной возникла другая секретарша, такая же лощеная и бесполая, как и первая, известила:
- Господин Анвельт.
И неслышно исчезла.
И тут же ввалился Краб.
За несколько лет, минувших со времен их сотрудничества, он облысел, фигура раздалась в бедрах, кожа лица и рук покраснела, а плоская, скошенная ко лбу лысина, - так та даже побагровела. Он еще больше стал походить на краба, но теперь на краба вареного. Он был всего года на три-четыре старше Томаса, но выглядел на все сорок с лишним. В нем и раньше была взрослость, проистекавшая от серьезного отношения к себе, теперь она превратилась в основательность, респектабельную солидность. Классный портной, сшивший его костюм, смог лишь слегка подкорректировать его фигуру. Но самого Краба, судя по всему, это меньше всего волновало. Уже на пороге гостиной он содрал с себя пиджак, небрежно швырнул его на диван в углу, туда же отправил галстук от Кардена или Сен-Лорана и дружески, хоть и не без снисходительности, стиснул плечи Томаса своими клешнями:
- Здорово, Фитиль! Рад тебя видеть, блин!
- Здравствуйте, господин Анвельт. Спасибо, что нашли время меня принять, - ответил по-эстонски Томас, подпустив в тон самую малость иронии - ровно столько, чтобы при необходимости можно было сделать вид, что никакой иронии не было.
- Фитиль! - укоризненно сказал Краб. - Иди ты на ...! В кои-то веки пришел человек, с которым можно нормально побазлать, и на тебе: господин Анвельт. Краб! Забыл? Так вспоминай, блин, а то вышибу к такой матери!
- Здорово, Краб, - с улыбкой ответил Томас. - Я тоже рад тебя видеть.
- Другое дело, - удовлетворенно кивнул Краб. - Давай-ка врежем. Я - коньяку. А ты сам выбирай. Только говорить будем по-русски. А почему? А потому, что это скоро станет запретным удовольствием. Как для школьника покурить в сортире. А для меня уже стало. Ты не поверишь, Фитиль, я беру уроки эстонского языка. Я, эстонец, учусь эстонскому языку. Видел эту белобрысую кобылу, мою секретутку? Вот она меня и учит. Кандидат филологических наук. Нормально? Учит меня моему родному языку. А вот знаешь ли ты, что эстонский язык - он, это, сейчас вспомню. Вот, вспомнил: флективно-агглютинативный!
- Как? - поразился Томас.
- А вот так! - довольно захохотал Краб. - Не знаешь, Фитиль, не знаешь! И я не знал. А теперь знаю.
- И что это значит? - спросил Томас.
- А вот в это я еще не въехал, - признался Краб. - Потому, блин, и учусь.
- Но зачем?!
- Затем! Чтобы эти падлы в мэрии или в правительстве не определили по моему произношению моего социального происхождения. И знаешь, как они прислушиваются? Будто шпиона вычисляют! Суки позорные. Вчера еще жопу русским лизали, а сегодня... Сказать, что там считается неприличным, как пернуть? Заговорить по-русски! Да, я эстонец. И горжусь этим. Нас мало, но мы самая высокая нация в мире и все такое. Но почему я не могу говорить на том языке, на каком хочу? На каком мне, блин, говорить удобней? Это и есть демократия? Новые времена! Дожили, бляха-муха!
Краб набуровил в фужер французского "Камю" и чокнулся с Томасом, который выбрал все-таки "Джонни Уокер":
- Будь здоров, Фитиль!
- Будь здоров, Краб!
- Ты меня Крабом, пожалуй, не называй, - попросил Краб, наливая по-новой. - Проехали Краба. Называй просто Стасом. Прозит, Фитиль!
- Прозит, Стас, - отозвался Томас. - Но тебе вроде бы грех жаловаться на новые времена, - заметил он, закуривая и с удовольствием ощущая, как разливается по слегка похмельным мозгам хорошее виски.
- А я и не жалуюсь. Я просто высказываю свой плюрализм мнений.
Краб выбрал из сигарного ящика длинную "гавану", со знанием дела обмял, обнюхал, потом обрезал кончик золотой гильотинкой и прикурил от золотого "Ронсона". Развалясь на диване, словно бы испытующе взглянул на Томаса своими маленькими крабьими глазками:
- Хочешь спросить, как я поднялся? Вижу, хочешь. Валяй, спрашивай. Может, и отвечу.
- Не ответишь, - возразил Томас. - И я не спросить хочу, а понять. А объяснять ты не станешь.
- Не дурак ты, Фитиль, но мозги у тебя дурацкие. Повернуты не туда, - прокомментировал Краб. - Верно, объяснять не буду. Скажу вообще. Помогли мне подняться. Умные люди. Советом. А остальное своим горбом добывал, потому как было что? Стартовый капитал.
- Откуда? - спросил Томас, прекрасно знавший, что в многодетной семье Краба с крепко закладывающим отцом, портовым грузчиком, никогда рубля лишнего не водилось.
- Оттуда! - значительно объяснил Краб, окутываясь дымом "гаваны". - Мы с тобой неплохо заколачивали, так?
- Бывало, что и неплохо.
- И куда ты бабки спускал? На блядей, на пьянки-шманки. Так? А я каждый бакс заначивал. Каждый, понял? Как знал, нужны будут для большого дела. И кто теперь ты, а кто я?
- Знаешь, Стас, ты если не хочешь, не говори, - попросил Томас. - Чтобы поднять такое дело, как у тебя, нужны не тысячи баксов, а десятки тысяч. Если не сотни. Я к тебе не за проповедью пришел, а за советом. Не знаю, к какому делу приспособиться. Сможешь дать совет - скажу спасибо. Не сможешь - значит, не сможешь. Но лапшу на уши мне вешать не надо.
- Не дурак, не дурак, - повторил Краб. - Не обижайся, Фитиль. Сейчас мы что-нибудь для тебя придумаем. Политикой не хочешь заняться?
- Какой политикой? - удивился Томас неожиданному вопросу.
- Большой! У нас в Эстонии все большое. Потому как сама Эстония с комариный хер. Нам понадобится свой депутат в рийгикогу. Как ты на это?
- В парламенте? - изумленно переспросил Томас. - Вам - это кому?
- Нам - это нам. Дойдет до дела, узнаешь.
- И что я буду делать в рийгикогу?
- Да что и все. П....ть. А про что - это тебе будут говорить. Знаешь, что такое лоббирование? Вот им и будешь заниматься.
Томас задумался. Предложение было в высшей степени необычным. Депутат рийгикогу. Ничего себе. Томас никогда и думать не думал ни о какой политической карьере. С другой стороны, почему бы и нет? Среди старых козлов, которые сейчас заседают в парламенте, он выглядел бы, пожалуй, не худшим образом.
- Решайся, решайся, - поторопил Краб. - Глядишь, со временем и президентом станешь.
- Даже не знаю, - проговорил наконец Томас. - Ты уверен, что я подойду?
- А это мы сейчас узнаем, - пообещал Краб и нажал клавишу интеркома. - Роза Марковна, зайдите, пожалуйста, в гостиную, - бросил он в микрофон и объяснил Томасу: - Роза Марковна Штейн. Мой главный менеджер. По кадрам и по всему. Сука страшная. Но дело знает. Переговоры ведет - я тащусь. Доктор социологии, между прочим. И знает шесть языков. Шесть! Зачем одному человеку знать столько языков? Не понимаю.
Роза Марковна оказалась грузной седой еврейкой в бесформенной черной хламиде до пят. В молодости она была, вероятно, красавицей. Остатки былой красоты и сейчас сохранились на ее высокомерном патрицианском лице. Выражение "сука страшная" подходило к ней как нельзя лучше, потому что она была лишена главного, что делает женщину женщиной - сентиментальности.
При ее появлении Томас встал, как и полагается воспитанному человеку при появлении дамы, и слегка поклонился. Сочтя свои светские обязанности на этом исполненными, он опустился в кресло, с любопытством ожидая, что будет дальше.
- Томас Ребане, - представил его Краб. - Мой старый друг.
Роза Марковна внимательно посмотрела на Томаса. Очень внимательно. Гораздо внимательней, чем того требовали обстоятельства. Томас даже почувствовал себя неуютно под ее взглядом.
- Мечтает о политической карьере, - продолжал Краб. - Как, по-вашему, есть у него шансы?
Она без приглашения подошла к бару, плеснула в бокал джина "Бефитер". Водрузив толстый зад на край журнального стола, сделала глоток джина, закурила коричневую сигарету "More" и только после этого, как бы приведя себя в рабочее состояние, кивнула Томасу:
- Встаньте, молодой человек. Повернитесь. Пройдите до окна и обратно. Еще раз - медленней. Спасибо, - сказала она, когда Томас исполнил ее приказы. - А теперь скажите что-нибудь.
- Что? - спросил Томас.
- Да любую глупость. Потому что ничего умного вы не сможете сказать при всем желании.
Томас разозлился.
- Мадам, - галантно обратился он к этой старой суке. - Вам, вероятно, кажется, что у меня немного принципов. Но теми, что есть, я дорожу. И потому я не могу ответить вам так, как вы того заслуживаете.
Роза Марковна усмехнулась:
- Неплохо. Еще что-нибудь. Можно не обо мне.
- О политике, - подсказал Краб. - Запузырь что-нибудь забойное.
- Стас Анвельт! - неодобрительно произнесла Роза Марковна.
- Извиняюсь, - спохватился Краб. - Я имел в виду: пусть скажет что-нибудь о политике.
- О политике? - переспросил Томас. - Ноу проблем. Господа депутаты! Я убежден и хочу убедить в этом всех вас, что любые намерения правительства сделать что-либо для блага народа должны пресекаться в самом зародыше и даже рассматриваться, как государственное преступление. Ибо все, что правительство делает для блага народа, оборачивается бедами для народа. И чем энергичней действия правительства, тем больше они приносят бедствий. Таков опыт нашей новейшей истории, таков опыт наших прибалтийский соседей, таков опыт России. Правительство национального бездействия - вот каким я вижу наш высший орган исполнительной власти.
Роза Марковна засмеялась.
- Очень неплохо. Даже не ожидала. А по психофизике - классический эстонский тип: судак снулый. Оказывается, если ему задницу подскипидарить, можно что-то и выжать. Но нельзя же скипидарить все время.
- Почему нельзя? - возразил Краб. - Все можно. Если нужно.
- Нет, Анвельт. Для политического деятеля главное - воля к власти. А у вашего друга воля только выпить и затащить в постель какую-нибудь шлюху. Я могу, конечно, с ним поработать, но результата не гарантирую.
- Поработайте, - кивнул Краб. - Считайте, что это моя личная просьба.
- Цель?
- Парламент.
- Серьезное дело, - заметила Роза Марковна и обратилась к Томасу: - Судимости? Отсидки? Только не врите.
- Была одна, - ответил за Томаса Краб. - По сто сорок седьмой, полгода.
Роза Марковна допила джин и безнадежно махнула рукой:
- С этого надо было начинать! Парламент! Какой парламент? Со статьей о мошенничестве? Он проиграет выборы последнему дебилу!
- А если представить это как преследование КГБ? - предложил Краб. - За все эти дела: права человека и все такое?
- Пустой номер. Диссидентам давали 70-ю. И они все друг друга знают. В России это могло бы пройти, у нас - нет. Так что политическая карьера вашего друга закончилась, не начавшись. Но он, как мне кажется, не очень этим расстроен. Не так ли, Томас?
- А с чего мне расстраиваться? - удивился Томас. - Расстраиваются, когда что-то теряют. А у меня и не было ничего. Так что ничего я и не потерял, - заключил он и махнул еще "Джонни Уокера", тем самым проявив верно подмеченную Розой Марковной волю к этому делу.
- Да и правильно, - одобрил Краб. - Ну их в баню с их парламентом. Только штаны просиживать. Мы тебе другое дело найдем. К чему бы нам его приспособить, Роза Марковна?
- Право, не знаю.
- Не знаете?! Да вы только на него посмотрите! Красивый эстонский парень! Национальный кадр! И для такого кадра у нас не найдется дела?
- Во-первых, давно уже не парень, - заметила Роза Марковна. - Насчет красивый - тоже большой вопрос. Я бы сказала так: импозантный эстонский мужчина. Не первой свежести, но еще ничего. Собственно, в этом качестве мы и можем его использовать. Через месяц приезжает эта старая выдра из Гамбурга. Томас, пожалуй, сможет произвести на нее впечатление. Это облегчит наши переговоры.
- Класс! - восхитился Краб. - Что для этого надо?
Роза Марковна критически оглядела Томаса.
- Не так уж и много. Приодеть. Прическу у хорошего мастера. Немного загара в солярии. И поработать над имиджем. Я бы сделала его художником-абстракционистом. Просвещенные западные дамы любят искусство. Во всяком случае, делают вид, что любят.
- Я - художник? - поразился Томас. - Да я зайца нарисовать не смогу! Уши смогу, а остальное не смогу.
- Ты не расслышал, - объяснил Краб. - Тебе сказано: художником-абстракционистом. Неужели не сможешь наляпать такой вот херни? - кивнул он на картины в простенках.
- Стас Анвельт, это же Кандинский, - укорила Роза Марковна.
Краб отмахнулся:
- Это вы знаете, что Кандинский. И я знаю, потому как платил. А кто не знает, тому это просто мазня. Вот и наляпаешь такой же мазни.
- Лучше пойти в Академию художеств и купить у студентов их работы, - посоветовала Роза Марковна. - Не думаю, что они будут заламывать цены.
- Тоже верно, - одобрил Краб.
- И я, значит, должен буду охмурить эту даму из Гамбурга, чтобы облегчить вам переговоры? - уточнил Томас.
- Вник, - подтвердил Краб.
Моральные принципы, которыми в своей жизни руководствовался Томас, были достаточно эластичными и легко трансформировались под влиянием обстоятельств. Поэтому предложение Краба не вызвало в его душе протеста. Но он почувствовал, что если сейчас ответит согласием, то невозвратимо уронит себя не только в глазах этой старой падлы, но и в глазах самого Краба. Поэтому он ответил холодно и с достоинством:
- Ты предлагаешь мне то, что я умею делать и без твоих советов.
- Другие бабки.
- Не имеет значения. Это не дело. Это удовольствие. Или необходимость. А я пришел к тебе за советом о деле.
- Значит, нет? - спросил Краб.
- Нет, - подтвердил Томас.
- Роза Марковна, спасибо. Извиняйте, что побеспокоил зазря.
- "Извиняйте зазря", - брезгливо повторила Роза Марковна. - Вы бы еще добавили "бляха-муха".
- Прошу извинить, - поспешно поправился Краб и даже сделал такое движение, будто собирался привстать с дивана. - Благодарю вас за консультацию. Не смею более вас задерживать.
- Так-то лучше, - кивнула Роза Марковна, сползла со стола и направилась к выходу. С полдороги обернулась и вновь, как при знакомстве, как-то особенно внимательно посмотрела на Томаса.
- А вы мне понравились, молодой человек. И даже не совсем понимаю чем. Если смогу быть вам полезна - не стесняйтесь. Скажите, Альфонс Ребане - знакомо вам это имя?
- Альфонс Ребане? - переспросил Томас. - Нет.
- Может быть, это ваш дядя, дед или какой-нибудь родственник?
- Нет, - повторил Томас. - Никогда о нем не слышал. А кто он такой?
- Вы не знаете?
- Нет.
- Тогда и не нужно вам этого знать, - сказала Роза Марковна и вышла.
- Знаешь, сколько я ей плачу? - спросил Краб. - По четыре штуки баксов в месяц. Я ее переманил из Академии наук, когда там все накрылось. Ее блатовали в одну очень серьезную фирму, предлагали три штуки. Но я перебил. И она стоит этих бабок. Надо же, понравился ты ей. Ей мало кто нравится. Даже со мной разговаривает через губу. Ладно. Чего же тебе, блин, присоветовать? Ничего даже в башку не приходит.
- Да ничего и не надо, - легко отмахнулся Томас. - Не приходит - значит, не приходит. Давай дернем еще по одной, да я пойду, не буду отвлекать тебя от бизнеса.
- Погоди нарезаться, это успеется, - остановил его Краб. - Нет, Фитиль, не могу я тебя так отпустить. Ты пришел ко мне за советом, оказал уважение. И как ты меня отмазал от 147-й, это я тоже помню. Ладно, дам тебе наколку. На серьезный бизнес. На очень серьезный. Сделай вот что. Поезжай в Россию и купи там двухкомнатную квартиру. Где-нибудь в Рязани, в Туле, под Питером. Все равно где. Только не в Питере и не в Москве, там дорого. Хату купи самую дешевую. Потом дашь объявление в наших газетах, в русских: "Меняю двухкомнатную в России на двухкомнатную в Таллине". Вник?
- Не совсем, - признался Томас.
- Считать не умеешь. Двухкомнатная в Рязани или где там обойдется тебе штук в пятнадцать гринов. А на сколько потянет двухкомнатная в Таллине? На полтинник!
- Да кто же пойдет на такой обмен?
- Найдутся.
- Потребуют доплату.
- Не потребуют. Еще и спасибо скажут. Не въезжаешь? Совсем ты, Фитиль, плохой. Ты газеты-то хоть читаешь? Телек смотришь?
- Ну, иногда.
- Не то смотришь, - заявил Краб. - Заседания рийгикогу надо смотреть, а не голых баб. Скоро будут приняты законы о гражданстве и языке. В самых крайних вариантах. Понимаешь, о чем я?
- Не будут, - уверенно возразил Томас. - Наши рвутся в Совет Европы, а с такими законами Эстонию и близко к нему не подпустят.
- Рассуждаешь правильно, но по-мудацки. Как демократ. А политику у нас сейчас делают не демократы. Они только называют себя демократами. Сколько всего населения в Эстонии? Чуть больше миллиона. Так? А сколько из этого миллиона русскоязычных? Почти четыреста тысяч. Четыреста тысяч, Фитиль, вникни! И десять тысяч российских военных пенсионеров. Что такое десять тысяч российских военных пенсионеров? Это пятая колонна, Фитиль, если ты понимаешь, о чем я говорю.
Томас возмутился. Ему, Томасу, этот лапоть объясняет, что такое пятая колонна. Ему, Томасу, он читает лекцию, как профессор тупому студенту. И говорит настолько явно с чужих слов, что похож на балаганную марионетку. Господи милосердный, да за что же Ты подвергаешь меня такому унижению?
- Десять тысяч отставных капитанов, майоров и полковников - это, Фитиль, бомба, - самодовольно продолжал Краб и сигарой изобразил в воздухе бомбу, которая получилась похожей на брюкву. - В любой момент они могут превратиться в армию. Хорошо обученную и умеющую, блин, воевать. А оружия им Россия подбросит, за этим дело не станет. И от независимости Эстонии останется что? Правильно. Нужна нам эта головная боль? Потому и будут приняты такие законы, о каких я тебе сказал. С Советом Европы мы потом разберемся. А сейчас нужно выдавить из Эстонии максимальное число русских. И они побегут. Все, больше я тебе ничего не скажу. Остальное сам поймешь. Для кого-то это политика, а для кого-то - большой бизнес. Для очень серьезных людей, Фитиль. Ты можешь втихаря примазаться к этому бизнесу. Но о том, что я тебе сказал, не болтай. Вмиг шею свернут. А теперь давай вмажем и поехали ужинать. Гулять так гулять. За этими делами никакой жизни не видишь. Иногда я даже спрашиваю себя: а на кой хер мне все это надо? Но бизнес, Фитиль, это как ехать на велосипеде. Пока крутишь педали, едешь. Чуть перестал - все, жопой в луже.
Томас понимал, чем вызвано предложение Краба вместе поужинать. Тот считал, что облагодетельствовал старого приятеля ценным советом и оттого чувствовал к Томасу искреннюю доброжелательность. Странные дела. Люди всегда благожелательны к тем, кому делают добро. А кому причиняют зло, тех ненавидят. Почему? Совершенно непонятно. Но это была данность, и ее следовало принимать, как данность. Томас с благодарностью принял приглашение Краба.
Уже в черном шестисотом "мерсе", когда ехали в ресторан гостиницы "Виру", Краб еще раз кольнул Томаса своими глазками и заметил:
- Задумался. И знаю, о чем. Бабок у тебя нет. Но это твои проблемы, Фитиль. Я мог бы дать тебе под процент, но не дам. Малый ты неглупый, но не деловой. И пролететь можешь в два счета. И тогда мне придется включать счетчик и все такое. И не потому, что пятнадцать кусков - не баран накашлял. Дело в принципе. Если станет известно, что меня кинули хоть на один бакс, могут найтись желающие кинуть и на "лимон". А быть в бизнесе лохом - это, Фитиль, себе дороже. Так что, сам понимаешь.

Ужин, начавшийся в изысканном ресторане "Виру", закончился под утро в припортовых барах с дешевыми шлюхами, на которых Краб оказался почему-то падок, с какими-то иностранными моряками, которых Краб щедро поил. От его респектабельности не осталось и следа. Он гулял по полной программе, как мечтал, возможно, гулять в юности, но по соображениям экономии не мог, а теперь мог. Потом по непонятной причине произошло массовое мордобитие, и охранникам Краба пришлось немало потрудиться, чтобы вытащить хозяина и его гостя из всеобщей свалки. Томаса охранники привезли к его дому и свалили у подъезда, а хозяина транспортировали в его загородный особняк. С трудом продрав на следующий день глаза и похмелившись крепкой пролетарской водярой "Виру валге", Томас начал обдумывать деловое предложение, которым одарил его Краб. И чем больше думал, тем в большее волнение приходил.

III

Несложный расчет, произведенный Томасом на клочке бумаги, дал ошеломляющие результаты.
По данным переписи 1970-го года, которые Томас нашел в старом, еще советского издания энциклопедическом словаре, в Таллине на 55,7 процента эстонцев приходилось 35 процентов русских, 3,6 процента украинцев и 2 процента белорусов. Для полумиллионного города это означало, что в нем проживает почти двести тысяч русскоязычного населения. И занимают они, при средней численности семьи в четыре человека, не меньше пятидесяти тысяч квартир.
Пятьдесят тысяч квартир в одном только Таллине.
Пусть уедут не все, пусть только двадцать процентов. Это десять тысяч квартир. Если на каждой квартире наварить хотя бы по двадцать кусков "зеленых", это получится...
Томас произвел на бумажке умножение и понял, что должен немедленно выпить. Отдышавшись после крупного глотка водки, сделанного прямо из горла "Виру валге", он с опаской, как на повестку из полиции, посмотрел на листок.
Там стояло: 200 000 000 $.
Двести миллионов долларов.
Двести!
Миллионов!
Долларов!
И это только по Таллину. А по всей Эстонии?

Было от чего бешено заколотиться сердцу.

Краб ошибся, назвав этот бизнес большим. Сказать "большой" или даже "очень большой" значило не сказать ничего.
Это была не арифметика.
Это была астрономия.
Это был бизнес такого масштаба, что у Томаса невольно шевельнулось подозрение: а не затеяна ли вся эта бодяга с независимостью Эстонии только лишь для того, чтобы провернуть это дельце? Но, освежившись еще парой глотков "Виру валге", он пришел к выводу, что это вряд ли. Эстонцы, конечно, народ неглупый, но все-таки не настолько умный. Воспользоваться ситуацией - да, на это мозгов может хватить. И у кого-то хватило. Но не более того. Нет, не более.
Томас понимал и другое: в таком бизнесе раздавить могут, как комара. Раздавят и не заметят. Это означало, что к совету Краба примазаться к этому бизнесу втихаря следует отнестись очень серьезно. Томас знал за собой грех словоохотливости и тут же, над бутылкой "Виру валге" и над бумажкой с расчетами, дал себе страшную клятву молчать о своих умозаключениях даже под пытками. Даже в светлое утро тонкого опохмеления, когда сто двадцать пять граммчиков беленькой захрустишь малосольным сааремским огурчиком и весь мир захочется объять и излить на него все свое дружелюбие и нежность души.
Да, даже тогда.
Такую клятву дал себе Томас.
Он торжественно сжег в пепельнице бумажку с расчетами и даже попытался подержать над огнем руку, но тут же отдернул, потому что было больно.

Следующую неделю Томас безвылазно просидел дома перед телевизором, смотря все политические программы, а в перерывах, когда запускали американские боевики или клипы с полуголыми герлами, внимательно читал все газеты, эстонские и русские. И понял, что Краб прав.
Не Краб, нет. А те, чьи мысли он озвучивал в стремлении поразить старого приятеля масштабностью своего политического мышления.
Да, все шло к тому, что законы о гражданстве и государственном языке будут приняты в таком варианте, который сделает все некоренное население гражданами второго сорта и вызовет их массовый отток в Россию.
Особенно неистовствовали депутаты от Национально-патриотического союза, не скрывавшие, что они считают себя преемниками партии "Изамаалийт" ("Отечественный союз"), созданной еще в 1935 году и во всех советских учебниках истории именовавшейся фашистской. Либералы и умеренные демократы отбрехивались, но чувствовалось, что они и сами не верят, что сумеют отстоять свою точку зрения, а возражают национал-патриотам лишь из стремления не растерять свой не слишком многочисленный электорат.
За кулисами бурной политической жизни республики стояли опытные кукловоды. Они знали, что делают. И для чего.
А теперь это знал и Томас.
К этому огромному бизнесу грех было не примазаться. С этим все было ясно. Неясно было с другим: где взять необходимые для раскрутки бабки. Занять? У кого? Близкие приятели Томаса были такой же голытьбой, как и он сам, а люди серьезные не дадут. Не та репутация была у Томаса, чтобы ему могли дать в долг без солидного залога даже под большие проценты. Посвятить кого-нибудь в суть дела, взять в долю?
Стоп, сказал себе Томас. Стоп. Это и есть то, о чем предупредил Краб: "Вмиг шею свернут".
Занять под залог квартиры? Квартира была не слишком просторная, но двухкомнатная, в хорошем доме, в центре города неподалеку от площади Выйду. Под нее можно было запросто занять штук тридцать. Но записана квартира была на мать, она получила ее после двадцати лет работы крановщицей на судоверфи. При оформлении залога это может всплыть, а если мать узнает про эти дела - нет, об этом лучше не думать.
Занять у матери?

Скорей для очистки совести, чем в надежде на успех, Томас отправился на хутор Кийр, располагавшийся на южной оконечности острова Сааремаа неподалеку от мыса Сырве. На этой мызе жили когда-то дед и бабка Томаса по материнской линии. Получив в Таллине долгожданную квартиру, мать уехала на хутор сначала помочь старикам, а когда они померли, втянулась в хозяйство и даже купила, когда пришли новые времена, пятнадцать гектаров заливных лугов.
Для поездки Томас выбрал воскресный день, чтобы говорить с матерью не в коровнике, а нормально, в доме. Но едва Томас увидел ее, как сразу понял, что из его затеи ничего не выйдет.
Мать была в синем панбархатном платье, голову украшала мелкая, в барашек, химическая завивка, а на красных, грубых от работы руках нелепо блестели золотой браслет и толстое, бочонком, золотое обручальное кольцо. Она прямо-таки светилась самодовольством счастливой женщины, которая однако не спешит делиться своим счастьем с окружающими, а напротив - как бы ревниво осматривается, не намерен ли кто-нибудь на него покуситься.
Во дворе стоял новенький "форд-сиера", массивный мужик в аккуратном комбинезоне надраивал полиролью его сверкающие бока. Мать представила его: "Мой муж". При этом главным в ее фразе было слово "мой", хотя каким образом можно выделить во фразе из двух слов именно это "мой", Томас так и не понял. Но она выделила.
Все было ясно. Томас и заикаться не стал о деньгах. Он сердечно поздравил молодоженов, расцеловал мать и был приглашен на обед. К столу мать выставила графинчик домашней наливки и строго следила, чтобы ни сын, ни муж не выпили лишней рюмки, из чего Томас заключил, что у его отчима с этим делом все в порядке.
Чтобы как-то рассеять довольно напряженную атмосферу семейного обеда, Томас начал подробно рассказывать о фирме, в которой он работает главным менеджером (при этом описывал фирму Краба, не называя ее). Когда эта тема под недоверчивым взглядом матери иссякла, а никакой другой на язык не навернулось, расспросил мать об Альфонсе Ребане, о котором упомянула Роза Марковна во время встречи в офисе Краба, и выяснил, что такого прохвоста никогда не было ни в ее роду, ни в роду его отца. На удивленный вопрос сына, почему она считает этого человека прохвостом, мать убежденно ответила, что только у прохвоста и может быть такое имя, потому что так называют мужчин, которые живут за счет женщин.
Довод был не слишком убедительным, но Томас спорить не стал. Он распрощался и поспешил на теплоход, в буфете которого крепко нарезался поддельного молдавского коньяка, кляня неудачную свою судьбу и даже слегка ропща на несправедливость Его, что вообще-то было не в его правилах. Но как не роптать, как не роптать? В руках у него было верняковое, сулящее десятки тысяч баксов дело, а он не может даже приступить к нему! Как тут не возроптать?!

И Всевышний устыдился и явил Томасу свою милость. Правда, форма, которую Он для этого избрал, была, по мнению Томаса, как бы это поделикатней сказать, резковатой. Через неделю после семейного обеда мать Томаса отправилась вместе с мужем в свадебное путешествие по Европе на своем новеньком "форде". Где-то за Белостоком на узкой польской трассе отчим, сидевший за рулем, неудачно вышел на обгон и лоб в лоб столкнулся со встречным панелевозом. Мать Томаса погибла мгновенно, отчим умер через два часа в реанимации, а машина превратилась в груду металлолома. Следствие установило, что водитель находился в средней стадии алкогольного опьянения.
Томас стал наследником хутора и таллинской квартиры, но воспринял это без малейшей радости, а даже с искренней скорбью. Но такова была воля Его. Томас нашел в тайнике в доме матери, о котором знал еще с детства, около двух тысяч долларов, на эти деньги перевез останки погибших из Белостока, достойно похоронил их на хуторском кладбище и приготовился вступить в права наследия.
Но тут выяснилось, что у этого толсторожего хмыря, который по пьянке угробил его любимую матушку, есть две взрослые дочери. По причине отсутствия средств они скромно устранились от участия в расходах на похороны своего гребаного папаши, но через месяц после поминок заявили свои права не только на долю в хуторском хозяйстве, но и на часть таллинской квартиры. Это было настолько кощунственно, что Томас примчался на хутор с твердым намерением изменить одному из своих главных жизненных принципов и набить им обеим морды. Но у этих драных сучар оказались крепенькие, как боровички, мужья, в результате морду набили самому Томасу. Он умылся в ручье, в котором еще в раннем детстве ловил пескарей и уклеек, и клятвенно пообещал этим... таким... в общем, своим новоявленным родственникам прислать бандитов, которые с ними разберутся и популярно объяснят, как зариться на чужое, нажитое не их трудами добро. И всю дорогу до Таллина Томас был уверен, что сделает это.
Среди его многочисленных знакомых были самые разные люди. Были и бандиты, и они охотно подписались бы на это дело. Но, поразмыслив, Томас отказался от этой идеи. Во-первых, за выбивание долгов (а заказ мог быть истолкован и так) существовала твердая такса: 50 процентов. Это, по мнению Томаса, было слишком много. Во-вторых, был риск оказаться на крючке у уголовников, а это могло иметь непредсказуемые последствия. Вообще в жизни, кроме ментов, Томас больше всего остерегался двух вещей: уголовников, с которыми волей-неволей пришлось пообщаться во время отсидки, и наркотиков. Он даже травку запретил себе курить, посмотрев однажды на страшную ломку, во время которой его приятельница выпрыгнула с двенадцатого этажа из своей квартиры, где шел вполне рядовой многодневный загул.
Но главное было все же не в этом. Не Божье это дело. Нет, не Божье. Это было для Томаса главным. Да, это.
Он не стал обращаться к бандитам, а пошел к хорошему юристу, тот внимательно изучил документы и сразу отыскал зацепку: не слишком грамотная или не слишком внимательная сотрудница, регистрировавшая брак матери с этим проклятым алкашом, вместо фамилии "Ребане" написала "Рибание". Это давало формальные основания опротестовать в суде факт заключения брака этого типа с матерью Томаса. Но юрист сказал, что шансов выиграть дело очень немного, это обстоятельство лучше использовать, как рычаг давления на противную сторону при заключении мировой. И хотя Томасу была ненавистна сама мысль о переговорах с этими алчными тварями, он признал, что это, пожалуй, самое разумное. Юрист встретился с наследницами и быстро добился соглашения: они отказываются от притязаний на таллинскую квартиру, выкупают долю Томаса в хуторском хозяйстве за двадцать тысяч долларов, а он оформляет им дарственную на хутор.
На том и сошлись. Из двадцати тысяч пять пришлось отдать юристу, но в руках Томаса оказалась наконец сумма, достаточная, чтобы начать свой бизнес.
И он его начал.

В Ленинградскую область он не поехал, из памяти еще не изгладились обещания ментовского капитана, и ему никак не улыбалось столкнуться с ним совершенно случайно. Томас поехал в Тулу и купил там скромную, но довольно приличную двухкомнатную квартиру в блочном доме всего за двенадцать тысяч баксов. Вернувшись в Таллин, дал объявления во все русские газеты и стал ждать. На оставшиеся бабки купил не новые, но еще приличные "Жигули" - белый пикапчик "ВАЗ-2102", и сделал в квартире капитальный ремонт, соединив две комнаты в одну большую студию. И оборудовал ее, как студию: установил пару мольбертов, накупил кистей, красок, подрамников и холстов. На самый большой холст выдавил килограмма три краски, яростно размазал ее, ощущая при этом какое-то странное чувство - будто бы выдавливает на своем лице угри: и сладостно, и противно. Над названием не стал долго ломать голову, назвал просто: "Композиция номер шесть". Потом, как советовала Роза Марковна, поехал в Академию художеств и на сто баксов накупил у нищих первокурсников штук пятнадцать абстрактных картин и эскизов самых разных размеров и в художественном беспорядке разбросал их по студии.
Все это Томас сделал, вовсе не намереваясь принимать предложение Краба насчет охмуряжа его клиенток. Нет, он сделал все это так, на всякий пожарный. Идея Розы Марковны чем-то ему понравилась, почему нет? И при нынешней жизни ни от чего нельзя зарекаться. Может, и к Крабу придется идти. Что ж, придется - значит, придется.
Но Томас очень надеялся, что не придется.

Месяца через четыре, после ожесточенных дебатов, был наконец-то принят закон о гражданстве в редакции Национально-патриотического союза. Он был такой подлючий, что на месте любого русского Томас немедленно плюнул бы на эту сраную Эстонию и укатил в Россию, только чтобы не видеть этих наглых эстонских рож, лоснящихся от национального самодовольства. Таллин забурлил митингами протеста, полиция их разгоняла, возникали драки. Горячие эстонские парни метелили горячих русских парней резиновыми дубинками, горячие русские парни разбивали носы горячих эстонских парней кулаками и причиняли членовредительства древками от плакатов.
Дело сдвинулось. По объявлениям Томаса стали звонить. Но, узнав условия обмена, возмущались и прерывали переговоры. Одна довольно молодая семейная пара заинтересовалась всерьез. Муж даже съездил в Тулу, посмотрел квартиру и, вернувшись, сказал, что они согласны на обмен, если Томас доплатит тридцать тысяч долларов, так как их таллинская квартира стоит по самой скромной оценке не меньше пятидесяти тысяч.
Квартира действительно была хорошая и стоила даже больше полтинника. И если бы у Томаса были свободные бабки, он бы согласился. Десять штук навара - кисло ли? Но в том-то и беда, что этих тридцати тысяч у Томаса не было. Он отказался. Мелькнула мысль взять кредит под залог своей студии, но Томас отогнал ее. Он уже не верил, как в молодости, в свое везение. А вдруг кинут, а вдруг что-то еще? И превратишься в бомжа. Ему это надо?
Он продолжал терпеливо ждать.

Еще через полгода был принят закон о государственном языке. Им, естественно, стал эстонский. Хоть он и в самом деле был флективно-агглютинативным, что, как не поленился выяснить Томас, заглянув в энциклопедию, было всего лишь характеристикой морфологической структуры языка. Еще Томас с удивлением узнал, что в его родном языке всего девять гласных и шестнадцать согласных звуков. Странно. Ему почему-то казалось, что больше.
Но главное было не в этих лингвинистических тонкостях. Лица некоренной национальности, не сдавшие экзамен на знание государственного языка, подлежали увольнению с работы. С любой. Главное было в этом.
Вот теперь побегут, с удовлетворением понял Томас. Но они не побежали. Уехали единицы. Остальные бесновались в манифестациях, мокли и мерзли в пикетах, жаловались в ООН, но уезжать не желали. Не желали, и все.
Томас был возмущен, охвачен чувством искреннего негодования на этих оккупантов, которые полвека держали в рабстве его свободолюбивый народ и продолжают жировать на священной эстонской земле, политой потом его дедов и прадедов. Под влиянием этого чувства Томас пришел в отделение Национально-патриотического союза и набрал там целый рюкзак листовок с надписями типа: "Русские оккупанты, убирайтесь в Россию!" По вечерам, прячась, как подпольщик, он рассовывал листовки в почтовые ящики в домах российских военных пенсионеров. Это были очень приличные дома в хорошем районе, квартиры там тянули на полную цену. Весь этот район был обклеен объявлениями Томаса об обмене. Но на них не откликался никто. Запихивая пачки листовок в узкие щели жестяных ящиков, Томас злорадно думал: "Уберетесь, гады! Все уберетесь!"
Первый рюкзак он распределил за неделю, взял у национал-патриотов второй. Но он остался почти нетронутым. Однажды поздним вечером российские военные пенсионеры отловили Томаса и умело, не оставляя следов на лице, так отмудохали его, что он еле добрался до дома и неделю отлеживался, охая при каждом вздохе и обкладывая компрессами отбитые почки.
Когда немного полегчало и в унитазе вместо крови заплескалось просто нечто розоватое, Томас начал выползать из дома. Эстонских политических изданий он больше не покупал. Зато стал покупать русские газеты - московские. И словно прозрел. Российские шахтеры перекрывали Транссиб, рабочим годами - Господи милосердный, годами! - не платили зарплату, сопоставление пенсий с ценами на продукты вызывало оторопь. Как же они там вообще еще живы?!
Все стало понятным. Какой же идиот поедет в эту Россию из бедной, но сравнительно все-таки благополучной Эстонии?!

Томас понял, что со своим верняковым бизнесом он пролетел. До него доходили слухи, что крупные риэлторские фирмы скупают жилье в Подмосковье и в русских городах средней полосы. Даже Краб создал при своей "Foodline-Balt" дочернюю фирму по операциям с недвижимостью и ведет строительство чуть ли не целого микрорайона в Смоленске. Но это Томаса не волновало. Их дела. Может, они считают, что это выгодное помещение капитала, так как из-за инфляции квартиры все время повышаются в цене. Может, ждут, когда в России все устаканится, и русские все же потянутся на родину. Пусть ждут. Они могут себе это позволить. А Томас не мог. Окончательно отлежавшись, он съездил в Тулу и продал квартиру за свою цену. И считал, что ему повезло. Двенадцать штук "зеленых" были хорошими бабками, особенно если не гусарить и чем-нибудь прирабатывать на жизнь.
Этим он и занялся. Когда жизнь поджимала, подкалымливал на своих "Жигулях". Не брезговал и сдавать свою студию знакомым центровым девочкам за почасовую оплату. Почему нет? Девочкам надо жить, Томасу надо жить. Время от времени обслуживал важных клиенток Краба, за что тот в зависимости от результата переговоров платил от трехсот до пятисот баксов. Иногда сам кадрил богатых иностранных туристок. Устанавливал мольберт с подходящим к случаю наброском на набережной или возле ратуши и прохаживался возле него с задумчивым видом, покуривая прямую данхилловскую трубку, которую купил специально для создания имиджа.
Туристок прямо-таки тянуло посмотреть на набросок, а дальше было уже все просто. Наметив подходящий объект, Томас завязывал непринужденную беседу, жаловался на творческий кризис, потом показывал гостье город, угощал шампанским в кафе и приглашал в свою студию посмотреть его работы. Иногда осмотр заканчивался на широкой тахте, застланной домотканной эстонской дерюжкой, а иногда обходилось и без этого. Дамы просто смотрели студенческую мазню и, что самое поразительное, почти всегда что-нибудь покупали. Томас не запрашивал лишнего. Эскизы он отдавал по пятьдесят баксов, картины уходили по полторы-две сотни.
Но что потрясло его до глубины души, так это то, что одна из клиенток Краба, старая выдра из Гамбурга, которая оказалась не такой уж и старой, вдруг загорелась купить его собственную работу - "Композицию номер шесть", тот самый холст, на который Томас выдавливал краски с таким чувством, с каким давят угри. И купила. И выложила восемьсот баксов. Сама! И при этом не было никакой тахты. Ни до того, ни после. Боже милостивый, да что же это за странный мир искусства?
Томас срочно изготовил вторую такую же картину, "Композицию номер семь", но на нее покупательниц почему-то не находилось.
Политикой он вообще перестал интересоваться. И лишь когда в России разразился августовский финансовый кризис и Томас прочитал в "Новых известиях", что цены на недвижимость стремительно падают, он испытал удовлетворение от того, что угадал и вовремя избавился от тульской квартиры. И одновременно - злорадство. Злорадствовать по поводу несчастий ближних было делом не совсем богоугодным, но Томас не мог сдержаться. Да и какие они ему ближние - все эти киты-риэлторы или тот же Краб. Наварить хотели на беде русских, с которыми эстонцы многие века мирно жили на эстонской земле, поливая ее общим потом и украшая общим трудом? Вот и наварили!
Недвижимость продолжала валиться. Цена квадратного метра элитного московского жилья снизилась с полутора тысяч долларов до тысячи, потом до семисот и продолжала снижаться. Стремительно падали цены и на типовое жилье. На Краба было страшно смотреть. Томас однажды увидел его возле мэрии и узнал только по квадратной фигуре. Он выглядел уже не на сорок с лишним, а на все шестьдесят. Томас приветственно помахал ему, но Краб его даже не заметил. Он рявкнул на телохранителя, не слишком проворно открывшего ему дверь "мерседеса", и укатил.
Вот так-то, Краб. Кто теперь ты, а кто я? Я - свободный художник и болт на все забил. А ты? Загнанный в угол хорек. Краб - ты и есть Краб. И всегда останешься Крабом. Господин Анвельт, блин.
Но все же злорадство - нет, не любит его Господь. И карает безжалостно. Покарал он и Томаса, подверг душу его испытанию искушением. И Томас этого испытания не выдержал.

IV

Однажды утром, в середине января, месяцев через пять после черного для России 17 августа 1998 года, в студии Томаса раздался телефонный звонок. Секретарша Краба на своем изысканном эстонском сообщила господину Ребане, что его срочно хочет видеть господин Анвельт. Краб принял Томаса в своем солидном кабинете, в котором все было изощренно-изысканно, кроме самого хозяина. Он рыхлой квашней лежал в черном офисном кресле, утопив плоскую голову в квадратные плечи, посверкивал маленькими злыми глазками, как из норки. Красное крабье лицо его выражало раздражение человека, который вынужден отвлекаться от серьезной работы на сущую ерунду. При этом он словно бы удивлялся себе - тому, что все-таки отвлекается.
На этот раз не было ни дружеских объятий, ни "Джонни Уокера". Краб сразу перешел к делу:
- Бабки есть?
- Какие у меня бабки! - уклончиво ответил Томас. - Это у тебя бабки, а у меня - так, семечки.
- Сколько?
- Ну, штук несколько, может, и наскребу.
- Сколько? - повторил Краб.
- Ну, около десяти.
В заначке у Томаса было почти одиннадцать тысяч долларов, но он решил, что негоже кичиться своим богатством, скромней нужно быть, скромней.
- Мало, - заключил Краб. - Нужно сорок. Можешь достать?
Томас только руками развел:
- Где? Да и зачем?
Краб объяснил:
- Предлагают партию компьютеров. Сто штук. "Пентиумы". Потроха японские, сборка минская. Отдают по четыреста баксов за штуку. Я у тебя заберу по шестьсот. Вник? Твой навар - двадцатник чистыми.
- А твой? - спросил Томас. Он не разбирался в компьютерах, но знал, что "Пентиумы" - это какие-то новые машины, и в магазинах они уходят не меньше, чем по тысяче долларов.
- Мои дела, - отрезал Краб. - Только лететь в Минск нужно сегодня же. Дело горящее. Самолет через два часа. Белорусская таможня и транспорт - за их счет, фуру дадут. На нашей таможне тебя встретит мой начальник охраны. У него там все схвачено. Получишь, все проверишь, привезешь, сдашь мне. Расчет налом. Ты платишь им, я тебе.
- Почему бы тебе самому не взять компьютеры и не получить весь навар? - поинтересовался Томас.
Краб отмахнулся:
- Только и дел у меня, что этой мелочевкой заниматься.
- Однако же занимаешься.
- Недоделанный ты, Фитиль. Полжизни прожил, а самого главного так и не понял. От бабок нельзя отказываться. Ни от каких. Один раз откажешься, а потом они от тебя откажутся. Шанс я тебе даю. Не хочешь - найду кому предложить.
При этом он продолжал смотреть на Томаса выжидающе и словно бы с каким-то любопытством, как смотрят на хорошо знакомого человека, в котором вдруг выявилось что-то новое, ранее неизвестное, странное.
Томас не обратил внимания на его взгляд. Он обдумывал замечание Краба о том, что от бабок нельзя отказываться. Вообще-то он и сам никогда от них не отказывался, но мысль показалась ему глубокой и не лишенный философского содержания.
- Думай быстрей, время! - напомнил Краб.
- Но... Нет у меня тридцати штук. И взять негде. Десять найду. Все.
- Черт с тобой, - решился Краб. - Так и быть, дам тебе тридцатник. Под твою хату. На три дня. Под десять процентов. За три дня управишься.
- Залог оформлять - дело небыстрое, - заметил Томас.
- Напишешь расписку. Нет времени. Рожай, рожай! - раздраженно поторопил Краб.
Томасу бы внимательно посмотреть на Краба, попытаться понять, отчего это он так раздражается и даже злобится на старого приятеля, которому делает доброе дело. Но в голове у Томаса плясали цифры.
Навар - двадцать штук. Минус десять процентов от тридцати штук - три. Чистых - семнадцать тысяч баксов. На них машину можно сменить. Прибарахлиться, обновить мебель в студии. Можно даже купить небольшой каютный катерок и катать на нем по живописному Финскому заливу дам. Западных - для дела, своих - для удовольствия. На семнадцать тысяч можно много чего сделать. А можно и ничего не делать, просто два-три года безбедно жить.
И Томас решился:
- Согласен.
Он очень опасался везти при себе сорок тысяч долларов наличными, но все обошлось. До аэропорта его проводил охранник Краба, в Минске встретили и сразу повезли на завод. Но Томас попросил тормознуть у попавшего ему на глаза компьютерного салона, нанял за двести баксов инженера и тот протестировал все сто компьютеров. И только когда он сказал, что все в порядке и машины классные, Томас расплатился и лично проследил за погрузкой коробок в фуру. Он сам помогал укладывать компьютеры так, чтобы их не растрясло, и от усердия даже порвал хороший финский плащ о здоровенный крюк, для какой-то надобности вбитый изнутри в кузове фуры.
На белорусской таможне все прошло гладко и быстро, а на эстонской, в Валге, произошла задержка. Пока с начальником охраны Краба Лембитом Сымером, невысоким крепким эстонцем с холодными рыбьими глазами, бывшим офицером полиции, ждали нужного человека, Томас то и дело выскакивал на лестницу покурить, а на самом деле смотрел, на месте ли фура. Фура стояла на месте, а водитель, здоровенный неразговорчивый белорус, лениво прохаживался вокруг нее, пинал скаты - не для проверки, а от нечего делать. Когда нужный человек наконец появился, еще часа полтора бегали по кабинетам. Закончив, Томас первым делом открыл замки и заглянул в фуру. Все коробки были на месте. Томас успокоился.
Сымер вернулся в Таллин на своем "опеле", а Томас продолжил путь в просторной кабине "Камаза". Дорога очень располагала к тому, чтобы засадить граммов двести и заполировать пивом "Хайнекен". Или "Баварией". Или крепким "Магнумом". Или тоже крепким "Белым медведем". "Туборгом" тоже можно. Или темным "Балтика" номер шесть. А еще можно "Хольстеном", "Факси" и пильзенским. В конце концов, можно даже местным "Саку хеле", почему нет? Это было бы даже патриотично.
Но Томас сдержался. И в конце пути, уже в виду Таллина с его шпилями, куполами, ажурными арками мостов и иглой телецентра над милым каждому эстонцу ломаным контуром красных крыш даже почувствовал гордость от того, что все же не выпил, что вел себя, как серьезный бизнесмен, который никогда не путает дело с удовольствием.
Фуру загнали задом в просторный ангар, где фирма Краба хранила деликатесные продукты. Водила отцепил тягач и уехал на нем заправиться и пообедать, предупредив, что заберет фуру часа через два. Пока грузчики переносили коробки в лабораторию, приехал Краб с молодым компьютерщиком, приказал ему: "Проверяй". И закурил "гавану".
Компьютерщик подключил свою аппаратуру и принялся за работу. С первым "Пентиумом" все было в порядке, а вот второй почему-то никак не хотел включаться. Несколько раз проверив все порты, компьютерщик вскрыл кожух и надолго задумался. Потом сказал:
- Я бы очень удивился, если бы он заработал. Очень. Так. Я решил бы, что произошло чудо. И это действительно было бы чудо.
Он показал Томасу и Крабу содержимое "Пентиума". Томас обмер. Начинка его была, возможно, японской. И даже скорее всего японской, потому что такую тонкую и красивую металлическую стружку вряд ли умеют делать на белорусских заводах. Но это была металлическая стружка. И только. Начинка всех остальных "Пентиумов" была точно такая же.
Краб приказал грузчикам, кивнув на распотрошенные "Пентиумы":
- На свалку!
Потом сказал Томасу:
- Мудак!
Потом швырнул на пол "гавану", растер ее каблуком и вынес окончательный приговор:
- Бабки - завтра на стол. Все тридцать штук плюс процент. Нет - включаю счетчик. Десять процентов в день.
Он крепко выматерился и уехал. А Томас остался в пустом гулком ангаре. В голове у него тоже было пусто и гулко от пустоты. Он зачем-то залез в фуру и осмотрел пустой кузов, словно это могло объяснить ему, что же произошло. Почему-то стало особенно обидно за порванный при погрузке плащ. Он хотел пнуть в сердцах этот проклятый крюк. Но крюка не было. Томас даже ощупал кузов. Не было крюка. И дырки от него не было.
И тут до него дошло. Это была другая фура. Такого же цвета, такой же марки, с теми же белорусскими номерами. Но - другая. И подменить ее могли только на таможне в Валге.
Только теперь Томас понял, почему так злобился на него Краб. Мошенник может снисходительно относиться к обутому им лоху, но бандит всегда ненавидит того, кого грабит. Убийца всегда люто ненавидит жертву. Потому и исходил волнами злобы Краб. Потому что он кинул Томаса. И с самого начала знал, что кинет. И за так получит его квартиру.
Томас взъярился. Он не стал дожидаться водилу. Что он мог сделать этому белорусскому бугаю? Томас кинулся домой, похватал шмотки, выгреб из загашника оставшиеся бабки и запер студию на все замки. Предупредив соседей, что уезжает по делам на неопределенное время, вскочил в свои "Жигули" и рванул из города.
Он поклялся себе: не видать Крабу его студии. Расписка на тридцать штук? Но в ней ничего не было про квартиру. Внаглую не вломишься - соседи тут же позвонят в полицию, а таллинская полиция последнее время взялась за дело очень серьезно. Подашь в суд? Да судись, судись!
Но Томас знал, что Краб судиться не будет. Он сделает по-другому. Его люди отловят Томаса и заставят подписать документы на передачу квартиры. Для этого есть много способов, и все способы они знают. Но ты сначала меня отлови!
Это было неразумно. Правильней было пойти к Крабу и попытаться выторговать у него хоть малость, хоть комнату в коммуналке. Но Томас понял, что не может так поступить. Иначе он будет презирать себя до конца жизни. И в душе его теплилась надежда, что Всевышний, покарав его так жестоко, все же явит к нему милость от безграничных своих щедрот. А вдруг Краба взорвут в его "мерседесе", как время от времени взрывали бизнесменов и покрупней его? А вдруг сам сдохнет от жадности и злобы? Или произойдет еще что-нибудь. У Бога всего много. Главное же сейчас - скрыться.

Для Томаса наступили тяжелые времена. Сначала он жил у приятельницы на зимней даче на побережье в Пирита. Потом перебрался к другой, в Вяйке-Ыйсмяэ - таллинские "черемушки". Чтобы подольше растянуть оставшиеся бабки, "бомбил" на своей "двушке": возил "челноков" с их бесчисленными баулами, крестьян на рынок. Иногда удавалось прихватить пассажира на вокзале или в аэропорту. Тут приходилось быть очень осторожным. Этот бизнес был давно уже схвачен и поделен на сферы влияния, а прописываться Томас не хотел - могло дойти до людей Краба.
Но извоз вскоре пришлось прекратить. Томаса несколько раз останавливали для проверки на дорожных постах. И хотя отпускали, очень ему не понравилось, что менты перед этим куда-то звонили. Кому они звонили? Зачем? И главное - отпускали без штрафа, хотя для любого дорожного полицейского не снять с явного "бомбилы" хотя бы сотню крон - это все равно что опозорить честь мундира.
Однажды он рискнул и поздно вечером, дворами, подобрался к своему дому. И обнаружил под окнами студии красную "Ниву" с некрашеным черным капотом, а в ней - нещадно зевающего мордоворота. Это был охранник Краба. Его квартиру пасли.
Томас уехал из Таллина. По газетному объявлению нанялся сторожем садово-огородного кооператива под Маарду, поселился в зимней избе-сторожке и безвылазно сидел там, выбираясь не чаще раза в неделю в поселок, чтобы затариться едой и паленым "сучком". Ничего лучше он позволить себе не мог. В сторожке был старый черно-белый телевизор "Юность", и Томас регулярно и очень внимательно смотрел хронику происшествий в надежде увидеть изуродованный взрывом "мерседес" Краба. Но его не взрывали. Других взрывали, расстреливали из автоматов и снайперских винтовок. А Краб был как заговоренный.
Томас стал осторожным, как зверь. Как степная лисица, давшая фамилию его роду. Но все же однажды ошибся: позвонил с поселковой почты к себе в студию. Телефон не отвечал. Томас с радостью заключил, что в квартиру никто не вломился. То, что звонок был ошибкой, он понял на следующий вечер. Выскочив налегке в сортир, он уже на крыльце получил чем-то по черепу, ненадолго отключился, а когда пришел в сознание, обнаружил себя в какой-то машине - с завязанными глазами, с руками в наручниках, зажатым между двумя мужиками с гранитными, судя по ощущению, плечами.
Но он не смирился. Он даже сейчас не смирился. Ненависть придала ему решимости. Пусть бьют, подвешивают за ноги, заставляют копать себе могилу. Все равно он ничего не подпишет. Из принципа. Пусть жгут его утюгом, пусть суют в жопу раскаленный кипятильник.
Впрочем, если дойдет до кипятильника, самокритично поправился Томас, то, пожалуй, подпишет. Против кипятильника бессильны любые принципы.
Томас прислушался. Машина шла ровно, мощно. Это была явно не "Нива", а какой-то джип. Водитель и каменные мужики по бокам Томаса не обменялись ни словом, даже ни разу не выматерились. От них пахло табаком и крепким одеколоном. А вот перегаром не пахло. Это было странно. Начальник охраны Краба Лембит Сымер держал, конечно, свою команду в руках, но бандюги - они и есть бандюги. Ехать на дело и не вмазать?
По шуму, проникавшему в салон, Томас понял, что машина въехала в город. Джип остановился. Томаса провели в какой-то дом, крепко придерживая с боков, но без пинков и тычков. И это тоже было довольно странно.
После лифта и хлопанья дверей с него сняли наручники и развязали глаза.
И он увидел перед собой...

Господи всемогущий! Тяжела карающая десница Твоя! Ох, тяжела! Но и милость твоя воистину безгранична!

Он увидел перед собой не Краба.
Нет, не Краба!

В обычной, необжитого вида комнате за круглым столом без скатерти сидел невысокий подтянутый человек лет сорока пяти, в темном костюме с аккуратным, без претензий на моду, галстуком, с редкими светлыми волосами, аккуратно причесанными на пробор, с блеклыми голубыми глазами. Но при всей блеклости глаза у него были жесткие, взгляд острый, властный. И вообще было в нем что-то такое, отчего у Томаса даже шевельнулось сомнение: а не рано ли он возрадовался, увидев перед собой не Краба?
По его знаку охранники, доставившие Томаса, молча вышли. Он кивнул:
- Присаживайтесь.
Потом внимательно оглядел Томаса и укоризненно покачал головой:
- Господин Ребане, господин Ребане! До чего же вы себя довели! Нехорошо, Томас. Очень нехорошо. Что ж, давайте знакомиться. Моя фамилия Янсен. Юрген Янсен. Я хотел бы задать вам несколько вопросов. И очень надеюсь, что вы откровенно на них ответите.
- Охотно отвечу, - пообещал Томас. - С большим удовольствием, - добавил он, чтобы показать свое расположение к человеку, который вроде бы не собирается подвешивать его за ноги и совать в зад кипятильник. - А сигареткой не угостите? А то ваши козлы вытащили меня из сортира.
- Мои сотрудники, - строго поправил Янсен.
- Да, конечно. Извините. Не козлы. Ваши сотрудники.
- И выпить, да?
- Не откажусь, - признался Томас.
Янсен вновь осуждающе покачал головой:
- И таковы даже лучшие представители эстонского народа! Да, очень долго еще нам придется избавляться от пагубных последствий русской оккупации!
У Томаса было что на это сказать. В близких ему кругах этот вопрос обсуждался. И был сделан вывод, что русская оккупация тут ни при как. Взять финнов. Была у них русская оккупация? Не было. А насчет бухнуть они кому угодно дадут десять очков вперед. Но он промолчал. Ни к чему спорить с человеком, который понимающе, хоть и с осуждением, относится к слабостям других людей.
- Ладно, - кивнул Янсен. - Сам я не курю, но сейчас поищем.
В серванте он нашел пачку "Мальборо", а из кухни принес початую бутылку "Смирновской". Томас приободрился. Янсен налил в граненый стакан чуть меньше половины, немного подумал, прибавил на палец и разрешил:
- Пейте. Но больше пока не дам. Нам предстоит очень серьезный разговор.
Томас махнул "смирновку", закурил и почувствовал, что готов к любому разговору. Янсен извлек из портфеля папку-скоросшиватель и раскрыл ее. Томас успел заметить, что на обложке под крупным типографским "Дело" было написано от руки: "Томас Ребане".
Папка была довольно тощая, но в ней нашла отражение вся жизнь Томаса. Вся, до мелочей. От юношеских приводов в милицию до последнего залета в Ленинграде. Янсен цитировал наиболее выразительные документы, Томасу оставалось лишь отвечать на мелкие уточняющие вопросы. Потом пошли расспросы об отце, матери, других родственниках, которых у Томаса практически не было, а если были, то он их не знал. Янсен и про семью Томаса знал все, но расспрашивал подробно и с особенным, как показалось Томасу, интересом. Когда и эта часть беседы закончилась, он убрал папку в портфель и кивнул:
- А теперь расскажите, от кого вы так старательно прятались. Нам удалось найти вас только после вашего звонка с почты.
Томас понял: его телефон в студии был на контроле. А кто может установить такой контроль, не стоило и спрашивать.
- Рассказывайте, не стесняйтесь, - подбодрил Янсен.
Томас рассказал. Янсен слушал внимательно, но было у Томаса ощущение, что все, что он рассказывает, для его собеседника совсем не новость.
- Да, этика деловых отношений у нас оставляет желать лучшего, - заключил он, когда Томас умолк. - Но с этим покончено. Отныне, друг мой, вы будете вести совсем другую жизнь. Никаких загулов, никаких богатых туристок, никаких центровых шлюх. Это вовсе не значит, что вы должны жить монахом. Напротив. У человека вашего возраста и вашего положения могут быть романы, вы можете и даже должны бывать в обществе. Но - романы, а не собачьи свадьбы. И когда я говорю "общество", это означает общество достойных людей. Разве мало у вас знакомых артистов, художников, журналистов? Вот и общайтесь с ними, а не с вашими приятелями-маргиналами.
"Он меня что - вербует?" - удивился Томас, но напрямую спросить не решился.
- И жизнь эту вы начнете буквально с завтрашнего дня, - продолжал Янсен. - Вернетесь домой, приведете себя в порядок, приведете в порядок свою студию и начнете новую жизнь.
- Я не могу вернуться домой, - напомнил Томас. - Меня там прихватят люди Краба.
- Это мы уладим. Забудьте о Крабе. А теперь можете выпить еще немного и задавать вопросы.
Этим разрешением Томас не замедлил воспользоваться. И задал главный вопрос:
- Почему я должен вести жизнь, про которую вы сказали? Я понимаю, конечно, что это очень хорошо, я всегда мечтал вести такую жизнь. Но почему - должен?
- А потому, дорогой Томас, что вы являетесь представителем одной из самых достойных фамилий Эстонии, - не без торжественности ответил Янсен. - Вы являетесь внуком полковника Альфонса Ребане, национального героя Эстонии.
- Я? - почему-то заволновался Томас. - Альфонса Ребане? Я не знаю никакого Альфонса Ребане. И мать не знает, я спрашивал.
- Ничего удивительного, - объяснил Янсен. - Жизнь полковника Ребане сложилась таким образом, что он был вынужден тщательно скрывать свои родственные связи, чтобы не навлечь опасности на дорогих ему людей. И особенно на своего единственного сына, вашего отца. Нам пришлось потратить немало времени на архивные изыскания, чтобы найти вас.
Томас успокоился. Все стало ясно. Этот прилизанный тип гнал откровенную липу. Он многое знал о жизни и семье Томаса. Но не знал главного: Томас носил фамилию матери, а ее брак с отцом Томаса так и не был оформлен. Но он постарался скрыть свои чувства и спросил, рассудив, что этот вопрос естественный и даже закономерный:
- А он... мой дедушка - он жив?
- Нет. Он умер в 1951 году. Его прах погребен на кладбище в старинном немецком городе Аугсбурге, в Южной Баварии. Вместе с прахом вашей бабушки Агнии.
- Как это грустно! - проговорил Томас, придав лицу соответствующее выражение. - Мне так хотелось бы его увидеть. Скажите, а почему он - национальный герой Эстонии?
- Вы это скоро узнаете, - пообещал Янсен. - Об этом узнает вся Эстония!
Томас потянулся к бутылке, но Янсен решительно отвел его руку:
- Все. Пить вы больше не будете. Сейчас вас отвезут в вашу сторожку, а завтра вернетесь в Таллин и начнете новую жизнь.
- Обязательно начну, - заверил Томас. - Но ведь это завтра. А сегодня еще сегодня. И нельзя же так сразу, без перехода. Во всем нужна постепенность, разве нет?
- Нет, - отрезал Янсен. - И советую, молодой человек, серьезно отнестись к моим словам. Очень серьезно.
В голосе его прозвучала такая угроза, что Томас невольно поежился и быстро согласился:
- Нет так нет. Кто бы спорил. Я никогда не спорю. Когда мне дают хорошие советы, я всегда соглашаюсь. Вы сказали: нет. И я говорю: полностью с вами согласен.
На том же джипе в сопровождении тех же молчаливых охранников с каменными плечами Томаса отвезли в сторожку. К счастью, запасы "сучка" еще не были исчерпаны, и Томас отвел душу. Но и в густом хмелю его не оставляла тревожная мысль: что все это значит? Он прикинул, что сможет, возможно, это понять, если найдет ответ на другой вопрос: кто такой этот долбанный полковник Альфонс Ребане, которому ни с того ни с сего вздумалось встревать в его жизнь?

На следующий день Томас на своей "двушке" вернулся в Таллин. Но домой не поехал. Вместо этого загнал тачку в переулок, из которого был виден вход в офис Краба и стал ждать. В начале второго из офиса вышла Роза Марковна. Она была в светлом плаще, надетом поверх черной хламиды. Охранник подогнал к крыльцу ее машину, небольшой синий "фиат браво", и услужливо открыл перед ней водительскую дверь. Она отъехала от офиса и свернула к ратуше. Томас последовал за ней. Манера езды у нее была мужская, агрессивная. Томас очень опасался, что потеряет ее из виду. К счастью, она остановилась у табачной лавки купить сигарет. Воспользовавшись этим, он тормознул, подошел к ней сзади и негромко сказал:
- Роза Марковна, я Томас Ребане. Не оглядывайтесь. Мне очень нужно с вами поговорить. Вы сказали, что если что, я могу к вам обратиться.
Она все же быстро оглянулась, тут же отвернулась и кивнула в сторону своей машины:
- Садитесь.
Томас шмыгнул на пассажирское сиденье.
- Только давайте отъедем в тихое место, - попросил он, когда Роза Марковна села за руль.
Она молча погнала "фиат" к Старому городу. В переулке, примыкавшем к Большой гильдии, заглушила двигатель, закурила коричневую сигарету "More" и внимательно посмотрела на Томаса:
- Вы похожи на человека, которого жизнь достала по полной программе.
- Я не похож на этого человека, - мрачно возразил Томас. - Я и есть этот человек.
- Что случилось?
- Меня подставили. И теперь достают.
- Вы имеете в виду историю с компьютерами? - предположила она. - Я слышала о ней. Хотите узнать у меня, кто вас подставил?
- Это я и сам знаю. Краб. Но не знаю зачем. И чем больше думаю, тем меньше понимаю. Не те бабки, чтобы городить такую сложную схему. Сами прикиньте: договориться с минчанами, купить сто нормальных "Пентиумов", сделать сто муляжей, найти две совершенно одинаковых фуры, все рассчитать. А сколько людей им пришлось задействовать? Нет, тут что-то не то. У меня такое ощущение, что меня обложили. И обкладывали серьезно. Кто? Зачем? Не могу понять. Зачем в это дело ввязался Краб? Ничего не понимаю!
- Вы сообразительны, - одобрительно кивнула Роза Марковна. - Я отметила это еще при первой нашей встрече. Думаю, Крабу приказали.
- Кто?
- Тот, кто мог ему приказать. Вы, вероятно, сами поняли, что он фигура не самостоятельная. И сделали правильный вывод: для него это не те деньги, чтобы так поступать со старым приятелем, который однажды спас его от тюрьмы. Его нравственность определяется нормой прибыли. Признаем это его положительной чертой, хотя в целом он не относится к людям, вызывающим уважение.
- Почему же вы работаете у него? - поинтересовался Томас.
- На мне большая семья. Парализованная тетка, она меня вырастила, две ее дочери, у них дети. А Краб - он не намного отличается от новых хозяев жизни. Разница между ними такая незначительная, что ею можно пренебречь.
- А свои дети у вас есть?
- Нет, - довольно резко ответила Роза Марковна. - И не спрашивайте почему. Давайте вернемся к вашим проблемам.
- Кто мог приказать Крабу? - спросил Томас.
- Точно не знаю. Могу только догадываться. Но своими догадками с вами не поделюсь. Чем меньше вы знаете о них, тем лучше для вас.
- Но зачем? Зачем?! - завопил Томас. - Кому я нужен?! Кому я помешал?!
- А вот об этом у меня нет ни малейшего представления. Помешать вы вроде бы никому не могли. А кому вы нужны? И зачем? Нет, не знаю. Вы хотите, чтобы я замолвила за вас перед Крабом словечко? Я могу это сделать. Но ничего из этого не выйдет. Можете мне поверить, я знаю, что говорю. Это не его дела.
- Не надо за меня просить, - устало отмахнулся Томас. - Я и сам понимаю, что дело не в Крабе. Я хотел спросить вас совсем о другом. Кто такой полковник Альфонс Ребане? В первую нашу встречу вы спрашивали, не родственник ли он мне.
- Вы ответили: нет, - напомнила Роза Марковна.
- Так оно и есть, - подтвердил Томас.
- Почему же спрашиваете об этом снова?
- Мне сказали, что он мой дед.
Роза Марковна насторожилась:
- Вот как - дед? Кто сказал?
- Какой-то валуй в штатском. Юрген Янсен. По всему - "контора". И квартира была - в обычном доме, но такая, казенная. Явочная. Или как там у них - конспиративная.
- Юрген Янсен? - переспросила Роза Марковна. - Не хотела бы я иметь с ним никаких общих дел. И он встречался с вами на конспиративной квартире?
- Ну да.
- Это заставляет задуматься. Вы - не его уровень. Если он снизошел до встречи с вами, это означает только одно: важность дела. Даже, пожалуй, чрезвычайную важность.
- Да кто он такой?
- Вы правильно сказали: "контора". В советские времена был полковником КГБ, курировал эстонскую госбезопасность по линии ЦК. Сейчас - член политсовета и оргсекретарь Национально-патриотического союза. Финансы, служба безопасности, стратегическое планирование. Де-юре второй человек в союзе. А по влиянию первый.
- Кагэбэшник у национал-патриотов? - удивился Томас. - Как он у них оказался? Их же отовсюду мели.
- Как видите, оказался. Помните большой процесс над молодыми эстонскими националистами? Впрочем, вряд ли вы о нем знаете, у вас был другой круг общения.
- Почему, знаю, - возразил Томас, задетый такой пренебрежительной оценкой его вовлеченности в общественно-политическую жизнь республики. - Тогда многих наших ребят посадили. Из университета и вообще. Могли и меня. А что? Вполне. У меня был "Архипелаг ГУЛАГ", я иногда читал его перед сном. Так что меня тоже могли посадить. Но я в то время уже сидел.
- После этого процесса Янсен дал интервью радиостанции "Свободная Европа". Заявил, что это было позорное судилище в духе Ежова и Берии.
- Да ну?! - поразился Томас.
- Представьте себе. Его, конечно, сразу отовсюду погнали, но это открыло ему путь в Национально-патриотический союз. Он успел соскочить с тонущего корабля. Тогда многие уже понимали, что корабль тонет, но мало кто сделал практические выводы. Юрген Янсен сделал.
- Не дурак, - оценил Томас.
- Да, этого у него не отнять. И он сказал, что Альфонс Ребане - ваш дед? - повторила свой вопрос Роза Марковна.
- Даже доказывал. И пер, как бульдозер.
- А он не ваш дед?
- Сто процентов. Он просто однофамилец.
- Вы это знаете наверняка? Или только предполагаете? Я хотела бы, Томас, получить на этот вопрос точный ответ. Он гораздо важней, чем может вам показаться.
- Да как он может быть моим дедом? Как? - загорячился Томас. - Они, конечно, хорошо покопались в моем досье. Но главного не раскопали. А в чем главное, я вам скажу. Ребане - это фамилия моей матери, с отцом они так и не расписались. Фамилия у моего отца была Кюннапуу, а не Ребане. И внуком этого Альфонса Ребане, кем бы он ни был, я не мог оказаться ни при каких раскладах. Теперь верите?
- Теперь верю. Но вы ошибаетесь, если думаете, что они не докопались до вашего отца и не знают, что вам дали фамилию матери. Не та фирма, дорогой Томас. Юрген Янсен - профессионал, в этом нужно отдать ему должное.
- А тогда какого же...
- Такого, - прервала Роза Марковна. - Им нужен внук Альфонса Ребане. И они почему-то решили, что на эту роль лучше всего подходите вы. И они заставят вас согласиться на эту роль. В сущности, уже заставили. Вот вам и объяснение всех ваших хорошо организованных бед. Цель? Об этом я только сейчас начинаю смутно догадываться. Очень смутно. И эти догадки не из веселых. У вас есть родственники, о которых никто не знает и у кого вы могли бы надежно спрятаться? Абсолютно надежно. Потому что искать вас будут люди очень серьезные.
- Ну, на Сааремаа, - не очень уверенно предположил Томас.
- Не годится. А где-нибудь в России?
- Нет.
- Плохо дело. Тогда у вас есть только один вариант. Я видела ваше досье. Ваше уголовное дело в Ленинграде не закрыто, а приостановлено. Мой совет покажется вам, возможно, диким, но я его дам. Поезжайте в Питер, отыщите следователя, который вел ваше дело, и потребуйте, чтобы вас отдали под суд.
- Я? Сам? - ошеломленно переспросил Томас. - Потребовать? Да мне же впаяют года три или все четыре!
- Думаю, меньше. Но даже если и три года, это будет для вас не худшим вариантом. Хуже другое: если они не захотят с вами связываться. Но тут вам придется проявить настойчивость.
- Вы не шутите? - с робкой надеждой спросил Томас.
- Нет.
- Но почему, почему?!
- Друг мой, вы влипли в очень плохую историю. В историю, от которой тянет смрадом могильного склепа. Впрочем, нет. Это слишком слабое определение. Вы сами поймете, чем от нее тянет, когда узнаете, кем был ваш однофамилец Альфонс Ребане.
- Кем? - спросил Томас.
Роза Марковна довольно долго молчала. Потом ответила:
- Ваш однофамилец - не просто полковник. Строго говоря, он вообще не полковник. Альфонс Ребане - штандартенфюрер СС, командир 20-й Эстонской дивизии СС. Он был единственным эстонцем, награжденным высшим орденом Третьего рейха - Рыцарским крестом с дубовыми листьями. Такие награждения подписывал лично Гитлер.

Господи милосердный! Пресвятая Дева Мария!
Штандартенфюрер СС!
Командир 20-й Эстонской дивизии СС!

В критических ситуациях Томас всегда полагался на интуицию. А сейчас интуиция подсказывала ему, что Роза Марковна совершенно права: нужно немедленно делать ноги. Рвать когти. Смыливать. Сваливать. Отрываться. Сматываться. Убегать.
До чего же разнообразен и выразителен русский язык. Как жалко, что будущие поколения юных эстонцев не смогут этого оценить. А они не смогут, потому что для них он будет уже языком иностранным.
Да, делать ноги. И немедленно. Он влип в очень плохую историю? Как бы не так! Он влип в историю, от которой тянуло не смрадом могильного склепа. От нее тянуло какой-то доисторической жутью, рвами с тысячами расстрелянных, терриконами детских туфелек - всей этой дьявольщиной, неотрывной от любого человека, как тень, сидящей в темных глубинах памяти даже тех, кто об этом только слышал или читал, кто об этом никогда не думал и не хотел думать.

Роза Марковна молча курила. Лицо у нее было тяжелое, темное, следы былой красоты проступали на нем, как чеканка проступает сквозь патину старинной бронзы.
- Чего вы ждете? - наконец спросила она.
- Нет, ничего. Я еще не очухался. Извините. Почему это вас так взволновало?
Томас не ожидал, что она ответит. Но она ответила:
- В этом человеке все зло мира. На его совести тысячи загубленных жизней. Вся моя семья, моя мать. Я не знаю, для чего Юргену Янсену и его национал-патриотам понадобилось оживлять этот труп. Они не понимают, что делают. Они ворошат заразный скотомогильник. Даже память об Альфонсе Ребане источает трупный яд. Поэтому я и даю вам этот совет: бегите, спасайтесь. Пока не поздно. Может быть, еще не поздно.
Она ткнула сигарету в пепельницу и завела двигатель. Но прежде, чем тронуться, проговорила:
- Вы хотели спросить, почему у меня нет детей. Я вам скажу. Потому что я не хотела быть разносчиком заразы. Я не хотела, чтобы в моих детях была хоть капля его крови.
Она помолчала и добавила:
- Потому что Альфонс Ребане - мой отец.

Роза Марковна довезла Томаса до табачной лавки, возле которой осталась его тачка, он пересел в нее и напрямую, не заезжая домой, рванул в Нарву. Он уже знал, что ему нужно сделать. Да, так он и сделает: поедет в Питер и постарается затеряться в многомиллионном городе. А если не удастся - что ж, есть выход и на самый крайний случай: найдет того ментовского капитана и потребует, чтобы его посадили. Черт возьми, он имеет на это право! Совершил он преступление? Совершил. Обязан понести наказание? Обязан. И никто не может ему отказать. Существуют же, в конце концов, права человека!
Но даже если в Питере не захотят поднимать старое дело, тоже неплохо. Пусть этапируют его в Таллин. Как уголовного преступника. При этом - рецидивиста. И тогда вряд ли он сгодится на роль внука национального героя Эстонии.

Штандартенфюрер СС!
Командир 20-й Эстонской дивизии СС!
Да что ж тебе не лежится в твоем Аугсбурге? Столько лет лежал, а теперь вдруг начал откапываться! С чего?
Ну нет! Пусть твоим внуком будет кто угодно, но он, Томас, твоим внуком не будет! На фиг, на фиг нам такое родство!

"Жигуленок" Томаса бодро бежал по подсушенному солнцем шоссе, с каждым километром удаляя его от неведомой и от этого еще более грозной опасности. Но когда до Нарвы оставалось не больше получаса езды, над трассой вдруг появился вертолет и завис над машиной Томаса. Усиленный радиомегафоном голос приказал по-эстонски:
- Томас Ребане! Остановите автомобиль!
И Томас понял: его достали. Его достали не менты и не служба безопасности национал-патриотов. На размалеванной камуфляжной краской вертушке по его душу явилась сама муза истории Клио. Это она отжимала его "жигуленка" к обочине и бубнила по-эстонски через радиомегафон грубым голосом патрульного:
- Томас Ребане, остановите машину и заглушите двигатель! Томас Ребане, немедленно остановитесь!
Но почему, почему Клио? Почему не веселая Талия? Почему не изысканная Эрато? Пусть даже занудистая Полигимния, муза гимнов. А что? Он готов петь любые гимны. "Эстония, Эстония, тарам-там-тарара". Да хоть бы и "Союз нерушимый республик свободных сплотила навеки великая Русь". Так нет же, именно этой стерве Клио взбрело в ее древнегреческую голову отметить его своим вниманием.
- Томас Ребане! Тормози, твою мать! - рявкнула на чистейшем русском потерявшая терпение Клио. - Или я раздавлю тебя вместе с твоими яйцами!
И как бы в подтверждение нешуточности угрозы опорные полозья вертолета замаячили перед самым лобовым стеклом.
Томас остановился. Его перегрузили в вертушку, а за руль его "жигуленка" сел один из давешних охранников. Через полтора часа на той же конспиративной квартире Томас предстал перед Янсеном.
- Позвольте поинтересоваться, куда вы направлялись? - сухо спросил он.
Томас неопределенно пожал плечами:
- Да так, прокатиться, туда-сюда.
- Вы направлялись в Санкт-Петербург! - тоном обвинителя заявил Янсен. - Зачем?
- Ну, на денек-другой. В Эрмитаже открылась выставка супрематистов. Сам-то я не поклонник этого направления, но все-таки интересно, - попытался отболтаться Томас. - А что? Я не знал, что нельзя.
- Не врите! Вы хотели сбежать!
- Ну, хотел, хотел! - признал Томас. - Вам хорошо, а мою студию пасут люди Краба.
- Вашу студию никто не пасет. Я вам сказал: забудьте о Крабе.
- Я-то забуду. Уже забыл. А вот он обо мне вряд ли забудет.
- Вот расписка, которую вы дали Анвельту. - Янсен продемонстрировал Томасу расписку и разорвал ее на мелкие клочки. - Теперь вы удовлетворены?
- Я? Да. А Краб? Ему не нужны никакие расписки. Конечно, если вы не вернули ему его тридцать штук. Или это были вообще не его бабки?
Но Янсен не попался в расставленную Томасом ловушку.
- Приходится с сожалением констатировать, что вы просто трус, - заключил он. - Позор! Томас Ребане, вы позорите имя своего великого деда! Очень жаль, но я вынужден ограничить вашу свободу передвижений.
- Посадите? - уточнил Томас. - Ну, сажайте.
- Вы будете находиться под домашним арестом.
- Да? Ну ладно. А долго?
- Столько, сколько понадобится. Пока вы не сделаете то, что от вас требуется.
- А что от меня требуется? - живо поинтересовался Томас. - Может, я быстренько это сделаю и это самое... и пойду?
- Хватит болтать! - прикрикнул Янсен.
Томас тяжело вздохнул и согласился:
- Что ж, хватит так хватит. А на что я буду жить под домашним арестом? Учтите, бабок у меня нет.
- Вы будете получать приличную зарплату. В качестве консультанта фильма.
Томасу показалось, что он ослышался:
- Фильма? Какого фильма?
- Рабочее название - "Битва на Векше", - объяснил Янсен. - Хотя правильней было бы - "Подвиг на Векше". Это будет художественный фильм о великой победе эстонских патриотов в годы Второй мировой войны. О неизвестной победе.
- Над немцами? Чего же тут неизвестного?
- Нет, не над немцами. Над советскими оккупантами. Это будет фильм о нашей победе.
- Мы победили? - искренне удивился Томас. - Это для меня новость. А мне почему-то казалось...
- Многим так кажется, - перебил Янсен. - Потому что эстонцы не знают своей истории. Фильмом "Битва на Векше" мы восполним этот позорный пробел.
- Ладно, уговорили, - сказал Томас. - Давайте восполним.

А про себя подумал: "Все равно я от вас свалю".
Но он уже понимал, что это будет непросто.
Да что же этим падлам от него нужно?
Что за игрища затеяли национал-патриоты?
Почему в них втравливают его, обыкновенного человека, который хочет только одного - спокойно жить, не думая ни о чем?

Он и представить себе не мог, какую роль в новейшей истории независимой Эстонии уготовила ему эта древнегреческая паскуда муза Клио и сколько еще людей будет втянуто вместе с ним в водоворот событий.

V

Артисту наконец повезло: ему предложили роль в кино.

Фильм снимала эстонская киностудия, он был о Великой Отечественной войне и рабочее название у него было "Битва на Векше". Артисту предстояло сыграть полкового разведчика, который проникает в расположение противника, чтобы выяснить схему оборонительных сооружений, но попадает в плен, его допрашивают и все такое. Более подробно о фильме и о своей роли Артист ничего рассказать не мог, так как сценарий был на эстонском языке. Русский перевод еще не был готов, а начинать съемки нужно было срочно, чтобы не упустить уходящую натуру - прибалтийский февраль с его туманами и мокрым снегом.
Потому что как раз в конце февраля 1944 года была эта самая битва на Векше, про которую я, честно сказать, ничего не знал, хотя историю Великой Отечественной войны изучал с интересом. И уж если я, закончивший Высшее командное училище ВДВ с красным дипломом, ничего об этой битве не знал, то Артист и подавно. В ГИТИСе военную историю не изучали, а потом, когда он оказался в Чечне, было и вовсе не до истории. Там мы историю не изучали, там мы ее творили, не очень-то понимая, что и зачем творим.
Но это Артиста не смущало: неважно, что это была за битва, важно, что его нашли в актерской картотеке Мосфильма, выбрали, провели кинопробы и утвердили на роль. После всех своих неудач на театральных подмостках и сомнительных успехов в рекламных роликах про "Стиморол" эту роль второго плана в эстонском фильме он воспринял, как неожиданный подарок судьбы, как шанс. Особенно его веселило и даже казалось счастливым предзнаменованием то, что выбрали его по типажу "простецкий русский парень из крестьянской семьи".
Переполненный радостными предчувствиями, он и появился у меня в Затопино на своей красной "мазератти", заляпанной дорожной грязью по самую крышу: поделиться хорошей новостью, потрепаться - не по делу, а от переизбытка чувств, а если удастся - вытащить меня из столярки, из всех моих муторных дел на съемки. Таллин, Домский собор, орган. Европа! И всего-то дней на пять-шесть. Должны же быть у человека маленькие и вполне невинные развлечения!
Артист и Муху уже уболтал, заразил своим настроением, а вот Боцмана и Дока не удалось. Боцман вообще был человек обстоятельный и не мог оставить без хозяйского глаза детективно-охранное агентство "МХ плюс", совладельцем которого он был на пару с Мухой: а вдруг как раз в эти дни и объявится какой-нибудь серьезный клиент? А Доку было и вовсе не до развлечений: после августовского кризиса дела в его реабилитационном центре для бывших "афганцев" и "чеченцев" шли плохо, спонсоры жались, и их нетрудно было понять.
Я искренне порадовался за Артиста, но никакого настроения ехать с ним в Эстонию у меня не было. Месяц назад я отвез Ольгу и Настену к родителям Ольги в Орел. Ольга была уже на четвертом месяце, беременность проходила не то чтобы тяжело, но как-то не очень гладко, и мы решили, что под присмотром матери ей будет лучше. Дом опустел, стал ненужно большим. Тусклый февраль словно бы обесцветил все краски жизни, вгонял в сонливость, и даже выбраться утром на обычную пробежку по берегу Чесны стоило немалых усилий. И если бы не требовательный скулеж моих собак, двух молодых московских сторожевых, рвущихся со двора на вольную волю, я бы, наверное, так и валялся в постели.

А тут и в моем ИЧП "Затопино", снабжавшем столяркой все окрестные стройки, назрел кризис. Назревать он начал давно, с прошлогоднего "черного" августа, когда экономика России едва не пошла ко дну. Мои основные заказчики, "новые русские" из элитного дачного поселка на Осетре, словно бы позабыли про свои недостроенные дворцы. Кто основательно подразорился, а другим стало не до коттеджей - крутились, пытаясь спасти то, что можно было спасти. Я не сомневался, что многим это удастся - народ был тертый-перетертый, никаким дефолтом их не достанешь. И потому принял, как мне казалось, правильное решение. Пока на стройке затишье, перебросил своих работяг на лесосеку, на сушилку и пилораму, перевел столярный цех на двусменную работу, арендовал у бывшего колхоза, а ныне АО, пустующее льнохранилище под склад сортовой древесины и готовых оконных и дверных блоков.
Расчет у меня был простой. Как только ситуация хоть немного стабилизируется, "новые русские" вспомнят про свои незавершенки и начнут спешно их достраивать - хотя бы для того, чтобы они стали полноценной недвижимостью, под залог которой можно брать кредиты, а при острой нужде - просто продать. Вот тут-то я и переброшу все бригады на стройку и наверстаю упущенное. Тем более что столярки и заготовок мне хватит с избытком.
Поначалу мои расчеты оправдывались. Народ был при деле, и хотя вместе с курсом доллара подскочили цены на все, даже на аренду трелевочных тракторов, в которых не было ни единой импортной детали, мне все же кое-как удавалось сводить концы с концами. Я даже сохранил привязку зарплаты к доллару, как и до кризиса, хоть и платил поменьше - по полторы сотни баксов моему помощнику Мишке Чванову и другим бригадирам и по сто - остальным работягам. Зарплата, таким образом, индексировалась автоматически. Экономически это было не слишком разумно, но больно уж не хотелось расставаться с ролью благодетеля моего Затопино и начавших оживать окрестных полувымороченных деревень. То, что личный мой заработок с трехсот баксов сократился практически до нуля, меня как-то не слишком тревожило. Кое-что еще оставалось в загашнике, да и при нужде всегда можно было заработать в мухинско-боцманском "МХ плюс", за которым после нескольких удачных дел закрепилась репутация серьезного агентства, в котором работают серьезные люди.
Первый удар по неустойчивому финансовому равновесию ИЧП "Затопино" обрушился со стороны банка СБС-АГРО, где я держал свои оборотные средства и где они благополучно зависли до лучших времен. Потом энергетики взвинтили цены до несуразных размеров. Теоретически для всех, а на деле только для моего ИЧП, потому что во всей округе только я и платил за электроэнергию. У школ и больниц денег не было, у колхозов - тем более, а свинокомплексы отключать было нельзя, потому что перманентно поддатый электорат в потемках мог свалиться в грязь и его могли сожрать тощие, как козы, и вечно голодные свиньи. А это было бы политически неправильно, так как вооружало коммунистов в их борьбе против прогнившего ельцинского режима. Да и в самом деле: при советской власти колхозники ели свиней, а теперь, при демократах, свиньи едят колхозников? Нет, допустить этого было нельзя. А поскольку за электричество платить все-таки кто-то должен, в районе решили, что это буду я.
Энергетиков мне удалось урезонить, снизили цену на целых пятнадцать процентов, но тут навалилось налоговое управление. Приехала старая комсомолка, преисполненная классовой ненависти к мироедам-предпринимателям, и оценила мои станки и производственные помещения в такую сумму, что от нулей у меня зарябило в глазах, а налог с основных фондов вполне мог составить доходную часть бюджета небольшого района. Доказывать ей что-либо было бесполезно, на все у нее был только один ответ: "У нас учителя по полгода не получают зарплату, в больницах лекарств нет, а такие, как вы, Пастухов, на джипах раскатывают! Стыдно!"
Я не очень понял, за что мне должно быть стыдно - то ли за мой "Ниссан Террано", на котором я возил в прицепе столярку заказчикам, то ли за учителей, которые работают без зарплаты вместо того, чтобы объявить бессрочную забастовку. Но срочно отправил жену Мишки Чванова Любу, бухгалтершу моего ИЧП, в Москву на курсы повышения квалификации. Реклама обещала, что всего за пятьсот у.е. самые опытные экономисты и юристы научат экономить на налогах, не нарушая закон, а умело обходя его, что, как известно, преступлением не является. Но Люба, хоть и была в школе круглой отличницей, а за годы работы в колхозной бухгалтерии овладела искусством составлять балансы, после этих курсов растеряла весь свой словарный запас. Он сузился от "нельзя" до "надо заплатить, а то оштрафуют". Вот и верь после этого рекламе.

Но я держался. Продолжал надеяться. Каждое воскресенье заезжал на Осетр и с удовлетворением отмечал, что в поселке все чаще стали появляться "лендкрузеры" и "мерседесы" моих работодателей. Это были не прежние многолюдные и шумные выезды на уик-энд с шашлыками и батареями рейнских вин. "Новые русские" приезжали лишь в сопровождении охраны и деловито осматривали свои недостроенные дворцы, явно прикидывая, во что обойдется их завершение. Меня здесь все хорошо знали, тепло приветствовали и заверяли, что как только дела наладятся, строительство возобновится и все заказы будут мои.
Дела налаживались, хоть и не слишком быстро, но можно было ожидать, что к концу февраля или к началу марта работа в поселке "новых русских" развернется полным ходом. Тут мне пришлось отвлечься - слетать с ребятами кое-куда, чтобы разобраться с одним деликатным делом. Потом смотался в Орел проведать своих, а на обратном пути, не заезжая домой, завернул на Осетр. И то, что я там увидел, подействовало на меня, как мощный удар под дых.
Даже в февральской сумеречи с низкими снеговыми облаками поселок выглядел праздничным: так весело стучали молотки кровельщиков, визжали электропилы, урчали бетономешалки. Не меньше чем на десятке коттеджей сноровисто сновал рабочий люд. Две бригады были в желтых фирменных комбинезонах турецкой строительной компании "Измир", другие - в обычной рабочей спецуре, смуглые - молдаване. И главное - ни одного моего, не единой затопинской рожи. Да что же это, черт возьми, значит?
В разговоры с заезжими работягами я вступать не стал, но увидел возле коттеджа моего самого первого заказчика-банкира его "Гранд Чероки" и поднялся к нему. Он встретил меня дружелюбно, попросил оценить качество отделочных работ, которые в его коттедже вели турки. Я оценил - качество было на высоте. Но посчитал себя вправе спросить:
- Как же так? Вы обещали этот подряд мне.
- Я и хотел отдать его вам, - заверил банкир. - Пытался дозвониться, даже пару раз заезжал. Один раз говорил с вашим помощником, разбитным таким парнем со смешной фамилией Чванов, потом с его женой, бухгалтером вашего ИЧП. Оставил ей визитку, срочно просил позвонить. Разве вам не передавали?
- Нет, - сказал я. - А что вы сказали Чванову?
- Что мне срочно нужны рабочие.
- И что он ответил?
- По существу, ничего. Он был занят - строил баню. Симпатичная у него получалась банька. Я немного подождал, никаких известий от вас не было. И кстати, кое-кто из соседей тоже завозил вам визитки. Никакой реакции. Пришлось нанимать турок. Это недешево, но время дороже. Недвижимость должна быть ликвидной. Сейчас все должно быть ликвидным. Трудные времена, Сергей Сергеевич. Так что не обессудьте.
- Нет проблем, я все понимаю.
Но понимал я еще не все. И намерен был разобраться полностью. Банкир немного помолчал, словно раздумывал, стоит ли сказать что-то еще или на этом завершить разговор. И решил, по-видимому, что стоит:
- Есть еще неприятный нюанс. Но прежде - вопрос, я давно хотел вам его задать. Среди ваших рабочих я ни разу не заметил ни одного пьяного. И даже похмельного. Где вам удалось найти столько трезвенников?
- Я их не нашел, я их сделал. Они все зашитые, - объяснил я. - У нарколога. Каждый на пять лет.
- Вот как? - удивился банкир. - Каким образом вам удалось заставить их это сделать?
- Да никого я не заставлял. Просто говорил: хочешь работать у меня - зашейся.
- И соглашались?
- А куда им было деваться?
- Но ведь лечение у нарколога - удовольствие, насколько я знаю, не из дешевых?
- Да, почти по сто баксов с носа. Платить, понятное дело, приходилось мне.
- Окупились ваши расходы?
- Пожалуй, да, - подумав, сказал я. - А если и не совсем - ну, есть же еще и моральный фактор.
- Занятно, - заметил банкир. - В сущности, вы сделали то, что пытался сделать Андропов, а потом Горбачев со своей антиалкогольной кампанией. Но ваш социальный эксперимент выявил одну довольно существенную вещь. Трезвость меняет, конечно, менталитет народа. Но не до конца.
Я напомнил:
- Вы хотели сказать о неприятном нюансе.
- О нем я и говорю, - подтвердил банкир. Он подвел меня к двери в гостиную и показал на литую бронзовую ручку. - Таких комплектов я заказывал двадцать. Сейчас посчитали - оказалось только восемнадцать. Это мелочь, конечно. Но, я думаю, вы должны об этом знать.
- Спасибо, что сказали, - поблагодарил я его и поспешно откланялся.

Мишку Чванова я застал на задах его подворья. Вооружившись стамеской и киянкой, он конопатил пазы новенького сруба. Банька, действительно, выглядела очень симпатично.
- Здорово, Серега! - заорал он. - Отдохнул? Молоток! А чего такой смурной? С похмела? Ну, мля! Нас зашил, а сам оттягиваешься? Хитрован ты, Серега, хитрован!
- К тебе банкир из поселка на Осетре приезжал? - спросил я.
- Был, - подтвердил Мишка. - Просил прислать отделочников и кровельщиков.
- Почему же не прислал?
- Но тебя же не было!
- А сам? Не знаешь кого куда?
- Знаю, конечно, чего тут не знать. Но ты вникни, Серега, я только-только пять венцов уложил - как бросить? Я о такой баньке всю жизнь, можно сказать, мечтал. И только руки дошли - нате вам! От работы и кайф нужно иметь, а не только бабки, согласен?
- Согласен, - кивнул я. - Пошли в дом, есть разговор.
За два года вынужденно трезвой жизни Мишка основательно обновил свою избу, пристроил новые просторные сени. И первое, что я увидел, открывая дверь в горницу, была та самая бронзовая литая ручка из комплекта, который заказывал для своего коттеджа банкир.
- Тебе не кажется, что эта ручка немного не в стиле твоей избы? - поинтересовался я.
- Почему? - удивился Мишка. - Все путем. А что? А, ты об этом. Да брось, Серега. У него этого добра навалом. Не обедняет.
- Он-то не обедняет. А ты?
- А что я? Что я? Чего-то мне, Серега, не нравится твое настроение. Проще надо быть, проще, и тогда люди к тебе потянутся. Любка! - гаркнул он в сторону кухни. - Гость у нас. Серега приехал. Корми!
- Спасибо, я уже всего наелся, - отказался я. - Скажи, Люба, тебе привозили визитки "новые русские" с Осетра? С просьбой срочно с ними связаться?
- Ну! - довольно агрессивно подтвердила она, бабьим свои чутьем угадав, что разговор предстоит не из приятных.
- Почему же ты мне их не передала? Не позвонила сама? Не попросила позвонить Ольгу?
- У меня только и дел, что бегать и звонить!
- Это заказы, Люба. И мы их упустили.
- Ну, забыла, забыла! Замоталась и забыла! Не может человек забыть?
- Это твоя работа, - мягко напомнил я. - Ты получаешь за нее зарплату. По сто пятьдесят долларов в месяц. Столько же, сколько квалифицированные бригадиры.
- А чего ты на меня орешь? - неожиданно взвилась она, хотя я и голоса не повысил, что потребовало от меня немалого напряжения воли. - Раскомандовался! Привык в армии командовать! Здесь тебе не армия! - Она извлекла из серванта и швырнула на обеденный стол папки с бухгалтерскими документами. - На! Сам разбирайся, если такой умный. Тут и визитки твои гребаные! По сто пятьдесят долларов он мне платит! Благодетель нашелся! А сам сколько гребешь?
- Баба, молчать! - скомандовал Мишка, почувствовав, что дело принимает дурной оборот. - Серега, давай поговорим спокойно. Нормально, как джентельмен с джентельменом.
Я собрал папки с документами и пошел к двери. На ходу объяснил:
- Мы уже обо всем поговорили.
- Нет, не обо всем! - напористо возразил Мишка. - Мы тут с мужиками потолковали. И хотим потолковать с тобой. Серьезно потолковать. Как высокие договаривающиеся стороны. Ты мне друг, Серега, но истина дороже.
- Что ж, приходите, поговорим.
- Когда прикажешь?
- Часа через два.
- Будем ровно в семнадцать ноль-ноль, как штык, - заверил Мишка.
Добравшись наконец до дома, я сполоснулся в душе, наскоро перекусил и просмотрел визитки. Всех потенциальных заказчиков я знал. И имел представление о том, что в их коттеджах не доделано. Фронт работ был - на сотни тысяч рублей. Какое на сотни! На миллионы!
Я убрал бухгалтерские папки в письменный стол и принялся бродить по дому в ожидании прибытия высокой договаривающейся стороны.
В таком состоянии меня и застал прикативший на "мазератти" Артист с радостным известием, что его утвердили на роль второго плана в фильме эстонской киностудии "Битва на Векше".

Высокая договаривающаяся сторона явилась ровно в семнадцать ноль-ноль. Возглавлял ее, понятное дело, Мишка Чванов, а в составе делегации были все бригадиры: бывший мой одноклассник Костик Васин, мои соседи Артем и Борисыч и зачем-то увязавшийся за ними старый плотник дед Егор, когда-то единственный непьющий во всей деревне, с которым я начинал работать в столярке. По причине физической немощи серьезную работу он делать уже не мог, но глаз у него был острый, нрав придирчивый, он выполнял роль отдела технического контроля и выполнял ревностно, не обращая внимания на матюги, которыми его обкладывали мои работяги.
Пока гости раздевались и разувались в прихожей, я обратил внимание, что на всех добротные кожаные куртки, а на Мишке даже турецкая обливная дубленка, костюмы с галстуками. Только дед Егор явился в привычной для Затопино телогрейке. И когда, старательно причесавшись перед зеркалом, делегация проследовала в гостиную и чинно расположилась вокруг стола, Артист, валявшийся на диване в свитерке и выношенных до белизны джинсах, даже присвистнул:
- Ого! Аграрная фракция мухосранской госдумы в полном составе. Здорово, аграрии! Как виды на урожай? Чего не посеем, того и не соберем? А чего не соберем, того не сгноим?
Но делегация не была расположена к шуткам.
- Серега, мы к тебе по серьезному делу, - объявил Мишка. - По очень серьезному. Мы все свои, так? И можем говорить без обвиняков, так? Мы, Серега, не с кондачка пришли. Мы, можно сказать, глас народа - глас божий. Мы все обтолковали со всеми, и у нас, Серега, полный консенсус.
- Приступай, - поторопил я. - А то в регламент не уложишься.
- Приступаю. Сколько мы получали до кризиса? На круг - по две сотни баксов. Так? А сколько сейчас? Сто пятьдесят - потолок. Поправь меня, если я ошибаюсь. Мы все понимаем: кризис - это кризис. Дефолт и пирамида ГКО. Мы вошли в твое положение. Хоть слово тебе кто сказал? Нет, не сказал. По сто пятьдесят - значит, по сто пятьдесят.
- Долларов, - уточнил я.
- А чего еще может быть? - удивился Мишка.
- Рублей.
- Это не разговор, Серега. За рубли сейчас уже никто не пашет.
- Ну, почему? На свинокомплексе пашут. И получают, насколько я знаю, сотни по три-четыре. Рублей.
- Да там же пьянь голимая! - искренне возмутился Мишка. - Ты что - нас с ними ровняешь?
- Не ровняю, не ровняю, - успокоил я его. - Продолжай.
- Продолжаю. Кризис прошел? Прошел. Рост валового продукта составил один и четыре десятых процента. А мы как получали по полторы сотни, так и получаем. Это мы, бригадиры. А работяги - так те вообще по сто. А ведь пашем не меньше. Как пахали, так и сейчас пашем. Это правильно, по-твоему? Справедливо?
- Правильно и справедливо - не одно и то же, - подал голос Артист.
- А ты меня не сбивай, не сбивай! - повысил голос Мишка. - Ты лежишь на диване и лежи. У нас тут серьезный разговор, посторонних просят не беспокоиться. Твое дело - рекламировать "Стиморол". Вот и рекламируй это говно.
- Если ты скажешь еще хоть одно плохое слово про "Стиморол", я поднимусь с дивана и выбью тебе зуб, - лениво пообещал Артист. - Или два. Это уж как получится.
- Не мешай, - сказал я Артисту и обернулся к Чванову. - Переходи к требованиям. Вы же их сформулировали?
- Да, - подтвердил он. - С учетом всех поправок и предложений с мест. Но сначала скажу про другое. Как ты сам живешь - мы в это не лезем. Ольге ты покупаешь "Ниву", себе - "Террано", девчонке - пианино. Приобщать ребенка к музыкальной культуре - святое дело. Но ведь должна быть и социальная справедливость! Правильно я говорю, мужики? - обратился он за поддержкой к членам делегации.
Костик Васин отмолчался, а Артем с Борисычем покивали:
- Оно, конечно. Все должно быть по справедливости.
- Не то беда, что водка дорога, а то беда, что шинкарь богатеет, - прокомментировал Артист.
Но Мишка не отреагировал на провокационный выпад.
- Так вот, Серега, наш консенсус. Лишнего нам не надо, но и наше отдай. Турки на Осетре получают за ту же работу по шестьсот баксов, а молдаване - по триста. А мы? Это же смеху подобно! Поэтому мы говорим: бригадирам - по сто восемьдесят, остальным - по сто сорок. И с этого месяца.
- И все с этим согласны?
- Все!
- Вообще-то, Серега, если у тебя напряженка, - нерешительно проговорил Костик Васин, но Мишка его перебил:
- А ты молчи! Не будь штрейкбрехером! Штрейкбрехеры - это позор рабочего класса!
- Да я ничего, - смирился Костик. - Я как все.
- Не дело вы затеяли, мужики. Ох, не дело, - попытался вмешаться в ход обсуждения дед Егор.
- А ты, дед, слова тут не имеешь! - оборвал его Мишка. - Ты вообще существуешь у нас на правах социальной благотворительности, так что сиди и сопи в жилетку. Твое слово, Серега! Если тебе нужно время для размышления, мы не торопим. Дело серьезное, требует продумывания.
- Я уже все продумал. Посидите, сейчас приду.
Я прошел во вторую половину дома, спустился в подвал и достал из тайника пятитысячную пачку баксов. Купюры были по пятьдесят долларов, двадцаток и десяток не было, но вступать в мелочные расчеты с представителями моего трудового коллектива у меня не было никакого желания. Поэтому, вернувшись в гостиную, я выдал Мишке, Костику, Артему и Борисычу по двести баксов, деду Егору - сто пятьдесят, пересчитал доллары на рубли и заставил всех расписаться в ведомости. Оставшиеся баксы отдал вместе с ведомостью Костику Васину, чтобы он завтра утром заплатил остальным работягам.
Когда процедура была закончена, Мишка Чванов повеселел.
- Молоток, Серега! Мы так и знали: поймешь. Потому как - свой. Чем занимаемся завтра? - перешел он на деловой тон.
- Не знаю, - ответил я. - Лично я завтра уезжаю в Эстонию. А чем будешь заниматься ты - понятия не имею.
- Погоди! В какую такую Эстонию? - озадачился Мишка.
- В независимую республику Эстонию. Прибалтика. Столица - Таллин. Бывший Ревель.
- Зачем?
- Да вот Артист пригласил. Он там будет сниматься в фильме "Битва на Векше". В роли второго плана. Хоть посмотрю, как снимают кино. Заодно и проветримся. Послушаем орган в Домском соборе, осмотрим достопримечательности. Должны же быть в жизни какие-то развлечения, правильно? А пока меня не будет, дед Егор поживет в доме, присмотрит, собак будет кормить. Поживешь, дед?
- Отчего ж нет? Конечно, Серега, - закивал старый плот- ник. - Не беспокойся, за всем пригляжу.
- Вот и прекрасно.
- Погоди, погоди! - заволновался Мишка. - Ладно, ты в Эстонию. А мужикам куда выходить? На пилораму, в столярку, на лесосеку?
- В столярку - нет, - возразил я. - Ее я запру и обесточу. Они могут, конечно, идти и на лесосеку, и на пилораму. Может, там и найдется для них работа. Но с завтрашнего утра аренду я платить не буду.
- Ты хочешь сказать...
Я одобрительно похлопал его по плечу:
- Молоток, Мишка! Быстро соображаешь. Именно это я и хочу сказать. С завтрашнего утра ИЧП "Затопино" прекращает свое существование.
- Совсем? - глупо переспросил Мишка.
- Может быть, и совсем.
- Погоди, Серега! А мы что будем делать?
- Ну и вопросы ты задаешь! У тебя же баня не достроена. Достраивай. А остальные... Ну, не знаю. Можно попроситься в бригаду к туркам. Шестьсот баксов - хорошие деньги. Или к молдаванам. Триста - тоже неплохо. А можно на свинокомплекс устроиться. Да что я к вам со своими советами лезу? Взрослые мужики, сами с усами.
В гостиной повисла тишина. Эдакий коктейль из недоумения и растерянности. Потом Костик Васин поднялся из-за стола и обратился к Мишке:
- Я не штрейкбрехер. Я баран. И мы все бараны. А ты - козел! - Он повернулся ко мне: - Извини, Серега. Ты, конечно, имеешь право сделать, как решил. Но, может, все-таки передумаешь?
- Может быть, - сказал я. - Но не завтра.
Члены делегации покинули мой дом в полном молчании. Артист поднялся с дивана, постоял у окна, глядя, как растворяются в метельных сумерках их фигуры, и озадаченно покачал головой:
- Неслабо ты их приложил! Они же теперь запьют.
- Не раньше, чем через три года. Они все подшитые.
- В самом деле? А, да, ты говорил. Слушай, но это же хохма. Что будут делать тридцать непьющих мужиков в деревне, где нет никакой работы? Мы будем следить за ходом этого необычного эксперимента. Оставайтесь с нами.
- Кончай, - попросил я. - Все это совсем не смешно.
- Пожалуй, - согласился Артист. - Один мой приятель из диссидентов как-то рассказал. Когда начинаешь бороться за права человека, сначала ненавидишь власть, которая попирает эти права. Потом начинаешь презирать и ненавидеть тех, кто безропотно позволяет попирать их права. И в конце концов начинаешь ненавидеть себя за то, что пытаешься облагодетельствовать тех, кто тебя об этом не просил и даже спасибо не скажет. По-моему, ты сейчас приближаешься к третьей стадии.
Я возразил:
- Я к ней не приближаюсь. Я в ней уже по уши.
- Тем более самое время сменить обстановку, - заключил Артист. - Знаешь, как говорил известный русский ученый Пржевальский? "А еще я люблю жизнь за то, что в ней есть возможность путешествовать". Вот мы и будем путешествовать.

Утром мы вымыли и до блеска надраили "мазератти", дабы прибыть в Европу в приличном виде, потом заехали за Мухой и рванули по Ленинградскому шоссе, чтобы оказаться, как это с нами случалось уже не раз, в самом неподходящем месте в самый неподходящий момент.

VI

Начало натурных съемок полнометражного художественного фильма "Битва на Векше" было назначено на 24 февраля. В этот день командующий Силами обороны Эстонии генерал-лейтенант Йоханнес Кейт появился в своем служебном кабинете ровно в восемь утра. Рабочий день во всех государственных учреждениях республики начинался в девять, но Кейт всегда приезжал на час раньше. И до девяти его не имел права тревожить никто.
Сбросив в приемной плащ на руки адъютанта, он тщательно причесал перед старинным, в бронзовой оправе зеркалом густые рыжеватые волосы, подправил расческой аккуратно подстриженные усы, четкая линия которых скрадывала несколько немужественную и, как ему самому казалось, молодящую его припухлость губ. Это ему не нравилось. В свои сорок два года генерал-лейтенант Кейт не хотел выглядеть моложавым.
Произведя придирчивую ревизию своей внешности и одернув облегающий его статную фигуру мундир, он вошел в кабинет, где на столе его уже ждала чашка крепкого черного кофе и стопка отпечатанных на лазерном принтере листков: сводка происшествий за минувшие сутки, аналитические записки отдела Джи-2 - Информационного отдела Главного штаба Минобороны, агентурные данные Бюро-1 и Бюро-2 Кайтселийта - Департамента охранной полиции.
В отдельную справку была сведена полученная разведслужбами республики оперативная информация о 76-й Псковской воздушно-десантной дивизии - самом крупном мобильным формировании российской армии, дислоцированном на восточной границе Эстонии.
С изучения этих документов генерал-лейтенант Кейт и начал, как всегда, свой рабочий день. Но уже через полчаса привычный порядок был нарушен: на пороге кабинета появился порученец командующего капитан Клаус Медлер, низкорослый, пухлый, рано полысевший и потому тщательно следивший за тем, чтобы его единственная черная прядь прикрывала лысину, что достигалось обильным количеством бриолина. Не приближаясь к письменному столу командующего и тем самым давая понять, что лишь крайняя необходимость заставляет его нарушить священное утреннее уединение шефа, он доложил:
- Господин генерал, позвонили с киностудии: все будет готово к шестнадцати ноль-ноль. Газетчиков и телевидение к месту съемки доставят на автобусах. Полагаю, вам следует появиться на площадке не раньше семнадцати. Иначе получится, что вы ждете журналистов, а не они вас. Я приказал подготовить вертолет к шестнадцати двадцати. Полетное время - около сорока минут. Ваши планы не изменились?
- Спасибо, Клаус, - кивнул Кейт, не ответив на главный вопрос порученца: намерен ли он почтить своим присутствием начало съемок фильма "Битва на Векше" или решит проигнорировать это мероприятие, задуманное его устроителями как презентация - нечто вроде торжественной закладки первого камня в фундамент здания.
Капитан Медлер вышел. В кабинете установилась привычная глубокая тишина, нарушаемая лишь постукиванием маятника напольных часов. Генерал- лейтенант Кейт вернулся к прерванному приходом порученца занятию, но настроение его было безнадежно испорчено. Он не подтвердил намерения присутствовать на презентации, но знал, что лететь придется. К этому вынуждали его обстоятельства, и сознание подневольности усиливало его раздражение.
Причина была не только в том, что придется ломать рабочий график, лететь под Тарту на съемочную площадку и общаться с нахальной журналистской братией. Главная причина была в самом факте начала съемок фильма, вокруг которого устраивался непонятный Кейту ажиотаж. Об идее этого фильма он знал давно, считал затею дурным анекдотом и даже предположить не мог, что этот анекдот может стать для него серьезной проблемой и более того - поставить под угрозу всю его карьеру.

Как и все эстонские военачальники, генерал-лейтенант Кейт начинал службу в Советской Армии. До обретения Эстонией независимости командовал в Кантемировской дивизии танковым батальоном. Туда он был переведен из Забайкальского военного округа, где оказался после окончания училища в Таллине.
Ему очень нелегко пришлось в читинских степях. После мягкой Прибалтики давили сорокаградусные морозы, была постоянная тяжесть в желудке от грубой пищи, а от местной водки и сивушного самогона его выворачивало наизнанку. Но не пить с сослуживцами было нельзя - он и так выглядел в части белой вороной со своей исполнительностью и добросовестностью. Он был требователен не только к себе и к подчиненным, но и к командованию, обязанному обеспечивать условия, необходимые для успешного несения службы. И, видно, так допек всех своим рвением, что после учений, на которых его танковая рота показала блестящие результаты, его без колебаний сплавили в Московский военный округ, хотя об этом переводе мечтали многие офицеры.
Кантемировская дивизия, как и соседняя Таманская, считалась элитной, "кремлевской", дисциплина здесь была строжайшая, но и при этом Йоханнес Кейт чувствовал себя чужаком. Те же пьянки, что и в Чите, хоть и более подпольные, то же начальственное самодурство плюс стукачество и стремление выслужиться чем угодно, кроме добросовестной службы, - все это было глубоко противно его натуре и ощущалось окружающими. И хотя майора ему дали довольно быстро, он понимал, что перспектив у него нет. Но тут Эстония стала независимой, Кейт вернулся в Таллин и его карьера пошла круто вверх.
Учитывая его несомненное эстонское происхождение, высшее военное образование и безупречный послужной список, ему предложили должность начальника штаба Сил обороны Эстонии. Указом президента Кейту было присвоено внеочередное звание полковника, а через год - генерал- майора. Стратегическая задача, поставленная перед командованием Силами обороны, была сформулирована предельно четко: в кратчайшие сроки максимально повысить боеготовность национальных воинских формирований. И Йоханнес Кейт понимал, чем вызвано это требование.

События в России начинали все больше тревожить Таллин. В Москве обострялось противостояние между президентом Ельциным и Верховным Советом, возглавляемым Хасбулатовым. Аналитики предсказывали, что в случае победы Хасбулатова и вставшего на его сторону вице-президента Руцкого в руководстве России неизбежно возродятся подзабытые имперские амбиции, а популистские лозунги защиты прав русскоязычного населения могут кардинально изменить отношение новых лидеров России к независимым прибалтийским государствам. И хотя конфликт в Москве кончился для Балтии благоприятно - расстрелом Белого дома и арестом руководителей мятежного Верховного Совета, потенциальная опасность вмешательства России во внутренние дела прибалтийских государств сохранялась. И кардинально решить эту проблему можно было только одним путем - вступлением в НАТО.
На этом пути необходимо было преодолеть огромное количество препятствий, связанных с взаимоотношениями стран НАТО и России. Но была и еще одна проблема, решение которой не зависело от геополитики: по уровню боевой выучки Силы обороны Эстонии в системе НАТО могли быть использованы разве что в качестве хозвзводов.
Инспекторские проверки, проведенные Йоханессом Кейтом сразу после назначения, произвели на него впечатление гнетущее и даже оскорбившее его чувство национального достоинства. Казалось бы, молодые эстонцы - и те, что начинали срочную в Советской Армии, и те, что были призваны позже, - должны с энтузиазмом воспринять то, что служат они на родине и призваны защищать родину. На деле же происходило совсем другое. Оказавшись дома, среди своих, имея возможность на увольнительные навещать родительские дома, эстонские солдаты, даже новобранцы, повели себя, как российские "деды" накануне дембеля. Недельные самовольные отлучки, которые в Советской Армии расценивались как дезертирство, ЧП, стали самым обычным делом. Из городов рюкзаками везли водку, с хуторов - трехлитровые бутыли самогона, ночью в казармах стоял такой дух, какой редко бывает даже в вытрезвителях.
С этим необходимо было кончать. Командующий Силами обороны, шестидесятилетний генерал-лейтенант Суудер, мечтавший о спокойной пенсии на зимней даче в Пирита, строительство которой он все никак не мог закончить, охотно наделил всеми полномочиями своего молодого энергичного начальника штаба. Кейт начал закручивать гайки. Усиленные комендантские патрули вылавливали на вокзалах и автостанциях возвращавшихся из увольнительных и самоволок солдат, конфисковали водку и самогон и тут же, на глазах задержанных, выливали содержимое бутылок в канализацию. Число увольнительных было сокращено до одной в месяц, в увольнение отпускались лишь те, кто за этот месяц не допустил ни одного нарушения воинской дисциплины.
Силы обороны Эстонии взроптали, но Йоханнес Кейт упорно гнул свою линию.
И однажды резьба сорвалась. Взбунтовалась егерская Пуллопяэская рота: избили наиболее требовательных старшин, искупали командира роты в нужнике, разграбили местный магазин и устроили грандиозную пьянку с пальбой из всех видов легкого стрелкового оружия. По боевой тревоге был поднят соседний мотострелковый батальон и направлен для наведения порядка. Но егеря заняли круговую оборону и заявили, что они отказываются подчиняться эстонскому правительству и будут обороняться до последней капли крови. Это был мятеж. О нем мгновенно пронюхали журналисты, скандал принял такой размах, что дошло до Москвы, и оттуда донесся грозный рык самого президента Ельцина: "Если правительство Эстонии не в состоянии справиться со своими проблемами, мы готовы ввести в республику миротворческие силы".
Какого рода миротворцы будут переброшены из Псковской области на самолетах 76-й воздушно-десантной дивизии и как долго они останутся на территории суверенной Эстонии, Ельцин уточнять не стал, но все очень правильно его поняли. Взбешенный президент Леннарт Мери отправил генерал- лейтенанта Суудера в отставку и назначил временно исполняющим обязанности командующего Силами обороны генерал-майора Кейта, приказав ему в кратчайшие сроки уладить конфликт.
Кейт выполнил приказ президента. Правильно подменив в клятве мятежников "последнюю каплю крови" на "последнюю каплю водки", он выждал сутки, когда егеря уже наверняка вылакали все запасы разграбленного магазина, приехал в часть в сопровождении лишь порученца и водителя штабного джипа, перед неровным строем страдающих от похмелья егерей зачитал приказ об отдании командира роты под суд военного трибунала, пообещал во всем разобраться и строго наказать виновных в притеснениях, чинимых славным эстонским воинам. Егеря отреагировали довольно вяло, но оружие сдали и разошлись по казармам, где и были блокированы подоспевшими мотострелками. Следствие было проведено быстро и решительно: злостных смутьянов отправили в дисбат, личный состав рассеяли по другим гарнизонам, а роту заново сформировали из наиболее дисциплинированных солдат лучших эстонских подразделений.
Мятеж был подавлен. Йоханнеса Кейта утвердили в должности командующего Силами обороны и присвоили звание генерал-лейтенанта. Воспользовавшись ситуацией, он убедил президента и премьер-министра в необходимости сформировать часть Сил обороны на контрактной основе - создать войска специального назначения, способные эффективно нейтрализовать антиправительственные выступления внутри республики. Он прямо сказал о десяти тысячах российских военных пенсионеров, представляющих постоянную потенциальную угрозу независимости Эстонии. Его доводы возымели действие. Из скудного бюджета республики были выделены необходимые средства. Кейт лично контролировал отбор в эти элитные части, которые получили кодовое название - спецподразделение "Эст".
Методика боевой подготовки "Эста" была разработана с привлечением военных консультантов из НАТО. Это было сделано с расчетом: в Брюсселе должны знать, что Силы обороны Эстонии серьезно готовятся к вступлению в Североатлантический союз. У Кейта была мысль использовать в качестве инструкторов опытных сержантов из американской морской пехоты, однако Пентагон отклонил это предложение, не желая осложнять свои отношения с Москвой. Но режим тренировок и боевых учений "Эста" был максимально приближен к системе подготовки "зеленых беретов". И это довольно быстро принесло плоды. "Эст" превратился в современное воинское формирование, куда не стыдно было привозить гостей из НАТО, изредка посещавших Эстонию с рабочими визитами.
Но через год произошла трагедия. В ходе плановых учений в районе Хаапсалу, при ночном форсировании неширокого и неглубокого пролива между прибрежными островами, двенадцать бойцов "Эста" потеряли ориентировку и утонули, унесенные на глубину не учтенным при планировании учений течением.
Да, это была трагедия. А для генерал-лейтенанта Кейта - настоящая катастрофа. Он немедленно подал рапорт об отставке и заявил о своей готовности предстать перед военным трибуналом как руководитель, несущий личную ответственность за все, что происходит в эстонских Силах обороны.
Но президент не принял отставку Кейта. Он пригласил его в свою загородную резиденцию и после двухчасовой беседы, на которой речь шла об общих вопросах и лишь вскользь, как о прискорбной трагической случайности, упомянулась гибель молодых солдат, объявил собравшимся журналистам, что ему удалось убедить генерал-лейтенанта Кейта, одного из самых опытных и энергичных эстонских военачальников, продолжать свою плодотворную деятельность по укреплению обороноспособности республики.
Репутация Йоханнеса Кейта была спасена.

Но с "Эстом", любимым детищем генерал-лейтенанта, ему не везло прямо-таки фатально. В новогоднюю ночь с 31 декабря 1998 года на первое января 1999 года произошло событие, вполне рядовое на фоне далекой от благополучия криминальной обстановки в республике, но на самого Кейта подействовавшее крайне болезненно. Один из эстонских военнослужащих попытался ограбить сельскую сберкассу и получил от старика-охранника заряд картечи, выпущенный из старой двустволки прямо в голову грабителя. Неудачливый бандит две недели пролежал в коме, но выжил. И все бы ничего, если бы этот военнослужащий не оказался сержантом из спецподразделения "Эст".
История не получила большой огласки, но Кейт счел себя обязанным вновь подать прошение об отставке. Адресовано оно было, как и положено, президенту республики, но на этот раз Кейта вызвал к себе премьер-министр Март Лаар. Как и президент Эстонии Леннарт Мери, Март Лаар был профессором истории, но собачья должность главы правительства, на которого всегда и со всех сторон валятся все шишки, вытравила из его речи профессорскую интеллигентность и приучила общаться с подчиненными с военной прямотой, хоть и без мата.
- Вот твое прошение об отставке, - сказал он. - И вот что я с ним делаю: кладу в стол. Оно не принято. Но и не отклонено. Тебя стоило бы выгнать к чертовой матери. Но не за то, что этот бандит полез в сберкассу. А за то, что он позволил подстрелить себя старому пердуну из старой берданки. Спецназовец! Сержант суперэлитного "Эста"! Все. Иди и работай.
Кейт вышел из Дома правительства. Лицо его горело. Но он понимал, что премьер-министр прав. Командующий не может отвечать за моральный облик каждого солдата, но за боевую выучку отвечать обязан. Особенно "Эста". Да, старый пердун из старой берданки. Уложил с одного выстрела бойца "Эста". И ничего не меняло то обстоятельство, что, как выяснилось, этот сторож сберкассы в молодости участвовал в войне в Корее и даже был награжден медалью "За отвагу".
Йоханнес Кейт проглотил обиду. Как бы там ни было, но "Эст" по-прежнему оставался его козырной картой, его пропуском в штаб-квартиру НАТО в Брюсселе, где он будет представлять Силы обороны Эстонии, полноправного члена Североатлантического союза.
Это была очень дальняя перспектива, но она грела Кейта и сообщала ему энергию жизни. Он не раз ловил себя на том, что в должности командира танкового батальона Кантемировской дивизии чувствовал себя более уверенно и даже душевно комфортно, чем сейчас, в должности командующего вооруженными силами целой страны. Тогда за ним, скромным майором, стояла мощь одной из сильнейших - при всех ее проблемах - армий мира. Теперь же, в крошечной Эстонии, он иногда ощущал себя ряженым, комадиром игрушечной армии - вроде потешных петровских полков. Как на ряженого на него и смотрели однажды при случайной встрече в московском международном аэропорту два его сослуживца по
Кантемировской дивизии, не дотянувшие даже до полковников.
Кейт не был националистом, но снисходительное высокомерие русских его раздражало. И лишь вхождение Эстонии в НАТО могло придать ее Силам обороны серьезный международный статус и вернуть генерал- лейтенанту Кейту утраченное ощущение своей значительности.

Неприятным разговором с премьер-министром история со второй отставкой Кейта не закончилась, а получила совершенно неожиданное продолжение. Через несколько дней после этого разговора в кабинете Кейта появился человек, которого он меньше всего ожидал у себя увидеть.
Ему было под шестьдесят, он был плотного сложения, эстонского в нем были рост под сто восемьдесят, белесо-голубые глаза, белесые брови и общая поросячья белесость лица. На массивной голове остался лишь венчик седых волос, но как и все люди, не страдающие комплексами по поводу своей внешности, лысину он даже и не старался замаскировать, брил наголо.
Звали его Генрих Вайно. В правительстве Эстонии он занимал скромную должность начальника секретариата, но в действительности был одним из самых влиятельных людей в республике. За свою долгую карьеру Вайно успел поработать в Совмине Эстонии, в орготделе ЦК КПСС в Москве, управделами Центрального комитета компартии Эстонии. Потом произошла какая-то история с его дочерью, которая оказалась связанной с диссидентами, на некоторое время он исчез из поля зрения общественности, а после обретения Эстонией независимости появился в аппарате правительства.
Люди посвященные (а Йоханнес Кейт относил себя к ним) знали, что без одобрения Вайно не может быть принято ни одно решение. Даже самые важные и срочные документы будут невозвратимо увязать в отделах, комиссиях и подотделах. Ходили слухи (и Кейт склонен был им верить), что влияние Вайно не ограничивается его высочайшей квалификацией аппаратчика. В бытность его управделами ЦК компартии Эстонии через его руки проходили огромные финансовые потоки, пресловутое "золото партии" могло быть мифом, а могло быть и не мифом. Откуда-то же взялись многочисленные холдинги и корпорации, во главе которых стояли люди, так или иначе связанные с Вайно.
Командующий силами обороны Эстонии генерал- лейтенант Йоханнес Кейт, над которым по бюрократической иерархии стояли министр обороны, его замы, не говоря уж о первом вице-премьере, курировавшим силовые структуры, значил для Генриха Вайно не намного больше, чем глава районной администрации для премьер-министра, и его появление в кабинете Кейта было событием экстраординарным.
Вайно не привык к долгим предисловиям.
- Мне нравится, Кейт, как вы работаете. Так, нравится, - заявил он, усаживаясь в скрипнувшее под его тяжестью кресло и бросая на край письменного стола большой увесистый конверт в плотной белой бумаге. - Ваша энергия, ваша целеустремленность. Все хорошо. Но в вашей системе отсутствует очень важный элемент. Без него невозможно добиться успеха.
- Я слушаю вас очень внимательно, - заверил Кейт. - Какой элемент?
- Военно-патриотическое воспитание. Национальное самосознание, Родина, культурные ценности - все это общие слова. Пропаганда должна быть наглядной. Пропаганда должна быть доходчивой. А для этого она должна быть предметной. Советские идеологи были очень не дураки. Они знали, что делают. И знали, как делать. Нам следует вспомнить их опыт. И особенно вам, Кейт, в вашей работе.
- Я понимаю, о чем вы говорите. Воспитание должно быть на конкретных примерах. Двадцать тысяч солдат и офицеров Эстонского гвардейского стрелкового корпуса были награждены орденами и медалями СССР, а двенадцать эстонцев стали Героями Советского Союза. Но не думаю, что сегодня это может стать основой военно-патриотического воспитания.
- Есть и другие факты. Больше двадцати тысяч эстонских добровольцев сражались против советских оккупантов. Об этом вы знаете?
- Разумеется. Из них была сформирована 20-я дивизия СС. Она так и называлась - Эстонская. Сначала она
выполняла конвойно-патрульные функции, позже
участвовала в блокаде Ленинграда, воевала на Северо-
западном фронте.
- Для нас важно последнее - воевала, - подчеркнул Вайно. - Все зависит от точки зрения. Можно сказать, что эстонцы сражались на стороне гитлеровской Германии? Да, можно. А можно и по-другому: они сражались за свободу своей Родины.
- Резкая переориентация общественного сознания
осложнит обстановку в республике, - предостерег Кейт. - Это
может создать препятствия для вступления Эстонии в НАТО.
- Кто говорит о резкой переориентации? Постепенность и последовательность - вот признаки зрелой политики. Что же до вступления в НАТО - да, это наша цель. Ее можно достичь разными путями. Можно ждать, когда до нас дойдет очередь. Это - годы. Но может возникнуть ситуация, при которой нас примут в НАТО без всякой очереди. Вы представляете, генерал, в каком случае это произойдет?
- Если возникнет реальная угроза независимости Эстонии.
- Правильно. И эта угроза может быть только со стороны России, - заключил Вайно и перешел к главному. - Что нам нужно сейчас? Не вообще, а конкретно? Национальный герой, патриот, достойный восхищения и подражания воин. И такой герой есть. Да, генерал Кейт, он есть. И незаслуженно долго пребывал в забвении.
Вайно подвинул ближе к собеседнику белый конверт:
- Посмотрите этот материал. Это то, что нам сейчас нужно.
Он тяжело поднялся, молча пожал Кейту руку и вышел.

Слова Вайно о быстром вступлении Эстонии в НАТО взволновали Кейта. Этот человек всегда знает, что говорит. И словно бы выплыл из темноты брюссельский аэропорт Мелбрук, заплескались над ним флаги стран-участниц НАТО, по мокрому аэродромному бетону к самолетному трапу подкатил черный лимузин с эмблемой "North Atlantic Treati Organization" на лобовом стекле и служащий предупредительно открыл дверь. Перед ним, генерал- лейтенантом Кейтом, представителем Сил обороны Эстонии.
Кейт вскрыл конверт. В нем оказалась папка с несколькими десятками подшитых машинописных страниц. Он взглянул на обложку и почувствовал себя так, будто у него заболели все зубы сразу.
На обложке стояло: "Битва на Векше", сценарий полнометражного художественного фильма. Автор и режиссер - Март Кыпс".
Кейт не сдерживался. Он схватил папку и с силой, со всего размаха, швырнул ее в самый дальний угол. Она вспорхнула страницами, как вспугнутый голубь, и упала к ногам тевтонского рыцаря, доспехи которого украшали кабинет командующего Силами обороны Эстонии.
Этот Кыпс был сумасшедший, просто сумасшедший. Своим идиотским сценарием он достал всех. Кейта он начал доставать с первых дней его появления в штабе Сил обороны. Про Кыпса было известно, что он закончил режиссерский факультет ВГИКа, снял на Таллинфильме пару короткометражек, но больших самостоятельных постановок ему не давали, и он впал сначала в оппозицию режиму, а потом в крайний национализм, за что даже отсидел три года по 70-й статье.
Тогда, при первой встрече, Кейт вежливо полистал сценарий и вернул его автору, объяснив, что кино - это не по его части. Но Кыпс выбил, выдавил, вымучил из него обещание прочитать сценарий. Он был настоящим занудой - из тех, про кого дама из анекдота говорит, что ему проще дать, чем объяснить, почему ты его не хочешь.
Кейт был обязательным человеком и привык выполнять свои обещания. В тот же вечер он внимательно прочитал сценарий.

Он начинался с пролога:
"Котельная на окраине Таллина. Глубокая ночь. В топке котла ревет пламя. В него летит уголь. Уголь бросает в топку высокий молодой человек. Он обнажен по пояс, лоб перевязан красным платком. Блики огня играют на его потном теле. Он бросает лопату на кучу угля и закрывает дверцу
топки. Потом подходит к ведру, зачерпывает ковшом воду и жадно пьет.
Закадровый текст:
- Жажда. Она томила меня всю жизнь. Это была жажда свободы.
Молодой человек набрасывает на плечи ватник, садится на лавку, прислоняется к стене и закрывает глаза.
Закадровый текст:
- Долгие три года я провел за свои убеждения в мордовский исправительно-трудовых лагерях. Освобождение не принесло мне свободы. Я вернулся в Таллин и устроился кочегаром в котельную. Никакой другой работы я получить не мог. Путь в кино был для меня закрыт. Ничего не изменилось и после того, как Эстония стала независимой. Кто думал тогда о кино, кому оно было нужно? Я чувствовал, что меня покидает желание жить. Но однажды ночью...
В котельную входит какой-то человек. Он в шляпе и темном плаще. Зритель не видит его лица. Молодой человек открывает глаза. Незнакомец берет табурет и садится против него.
Он говорит:
- Вы не знаете меня, но я вас знаю. Это по моему приказу вас разрабатывали как диссидента. По моей воле вы попали на лагерные нары. Я всю жизнь верно служил режиму, но только теперь понял, что были правы вы и ваши друзья, а я был не прав. Я виноват перед вами. Я виноват перед всей Эстонией. И я хочу загладить свою вину. Вы снимите фильм. Я скажу вам, кто будет его героем. Им будет великий сын эстонского народа полковник Альфонс Ребане. Его сейчас не знает никто. Его должны узнать все.
Незнакомец исчезает. Молодой человек открывает дверцу топки.
Пламя. Бушует пламя. Это горят деревни, подожженные отступающими частями Красной Армии.
На этих планах появляются начальные титры фильма: "Битва на Векше".

Дальше шел собственно сценарий. В основу сюжета был положен якобы исторический факт о том, как во время наступления Красной Армии на Северо-западном фронте в феврале 1944 года батальоны некоего Эстонского легиона, под которым подразумевалась, как понял Кейт, 20-я Эстонская дивизия СС, едва ли не неделю сдерживали натиск русских дивизий и оставили свои позиции лишь после приказа из ставки Гитлера. За проявленный беспримерный героизм командир Эстонского легиона Альфонс Ребане был награжден Рыцарским крестом с дубовыми листьями, а командир одной из советских дивизий, названный в сценарии генералом Воликовым, проваливший наступательную операцию, был собственноручно расстрелян прибывшим на поле боя маршалом Жуковым.
Маршал Жуков собственноручно расстрелял генерала?
Бред какой-то.
Совершенно замечательной была фраза, которую Жуков произносит, глядя на поле боя, усыпанное трупами русских солдат: "Мы недостойны таких противников!"
Полный бред.
Добрая половина сценария была посвящена сложным отношениям полковника Ребане с подосланной к нему русской разведчицей красавицей Агнессой, влюбившейся в отважного эстонского офицера и под его руководством начавшей работать против Смерша. Спасая жизнь любимого, она врезается на своей машине в преследующих Ребане советских диверсантов, специально засланных из Москвы для его устранения, и умирает у него на руках с его именем на устах.
И все в этом же духе.
Кейт отослал сценарий автору с короткой запиской о том, что кино не входит в его компетенцию. Но Кыпс не успокоился. В Таллине не было ни одного сколько-нибудь влиятельного правительственного чиновника и ни одного крупного бизнесмена, у которого Кыпс не просил, а верней - не требовал помощи в реализации его гениальной идеи. От него шарахались, как от заразного больного. Но он продолжал борьбу с упорством маньяка.
И вот на тебе - нашел союзника. И какого!

Кейт поднял растрепанную папку со стальной ноги тевтонского рыцаря и сунул ее на самую дальнюю полку книжного шкафа. Но он понимал, что проблема не исчезла от того, что он убрал с глаз долой эту галиматью. Вайно, безусловно, прочитал сценарий и не мог не понимать, что все это - чушь собачья. Но он сказал: "Это то, что нам сейчас нужно". И любые возражения Кейта могли привести только к одному: его прошение об отставке будет немедленно извлечено из письменного стола премьер-министра и подписано. А он не мог себе этого позволить. И ради чего? Ради этой дури?
Получив от Вайно сценарий, Кейт долго раздумывал, как ему поступить, если Вайно поинтересуется его мнением о сочинении Кыпса. Но Генриха Вайно мнение Йоханнеса Кейта не интересовало. Пока папка со сценарием кочевала по полкам книжного шкафа Кейта (он все время засовывал ее подальше, а потом отослал аналитикам Джи-2 - информационного отдела Главного штаба Минобороны - с заданием оценить сценарий с точки зрения исторической достоверности), события разворачивались своим чередом и в конце концов привели к тому, к чему привели: фильм запущен в производство и на сегодня назначено начало съемок. Как это нынче принято: не рабочее, а презентационное. Показуха для журналистов и публики. И он, генерал-лейтенант Кейт, должен играть в этой показухе заглавную роль.

Черт бы вас всех побрал. Черт бы побрал этого юродивого Марта Кыпса. Черт бы побрал этого старого кукловода Генриха Вайно. Серьезный человек, а занимается ерундой. Черт бы побрал его самого, Йоханнеса Кейта, не сумевшего увернуться от навязываемой ему роли.

Кофе остыл. Взгляд Кейта скользил по четким лазерным распечаткам, но смысл сообщений улавливался с трудом. И он даже обрадовался, когда напольные часы пробили девять.
Час утреннего уединения закончился, его захлестнула обычная череда дел.

Ровно в шестнадцать на пороге его кабинета возник капитан Медлер. В руках у него была папка со сценарием Кыпса.
- Из отдела Джи-2 прислали разработку, которую вы заказывали. На героя этого фильма и на сам сценарий, - доложил он и напомнил: - Вертолет ждет.
Он не спросил, как утром, намерен ли генерал лететь на съемки. Кейт сначала не обратил на это внимания. Спустившись к машине, он приказал ехать не в аэропорт, а домой. Он намерен был переодеться в штатский костюм. Если уж ему не дано отвертеться от участия в этой показухе, так пусть он хотя бы будет выступать как частное лицо.
Но капитан Медлер деликатно возразил:
- Прошу извинить, господин генерал. Господин Вайно позвонил мне и просил напомнить, что на презентации вам следует быть в форме. Общественность должна знать, что социальным заказчиком этого фильма являются Силы обороны республики.
- Господин Вайно? - переспросил Кейт. - Позвонил - тебе?!
Это было неслыханно. Это все равно что сам Кейт позвонил бы ротному дневальному и попросил напомнить командиру полка, что тому следует прибыть на совещание к командующему.
- Так точно, - подтвердил Медлер. - Я предложил соединить его с вами, но господин Вайно сказал, что не хочет отвлекать вас от дел.
- В аэропорт! - приказал Кейт водителю.
Еще в машине по дороге к аэродрому он взял у капитана Медлера папку со сценарием Кыпса и начал читать вложенную в нее служебную записку Информационного отдела Главного штаба Минобороны о герое будущего фильма.
Дочитывал ее он уже в вертолете.

"Альфонс Ребане. Родился в 1908 году в Таллине в семье оптового рыботорговца.
В 1929 году с отличием окончил Высшую военную школу в Таллине, службу начал лейтенантом в 1-м полку армии Эстонской буржуазной республики, затем был назначен начальником отдела продовольственного снабжения интендантства Таллинского гарнизона.
В конце 1939 года получил чин старшего лейтенанта.
В июне 1940 года, незадолго до установления в Эстонии советской власти, уволился из армии, но из Таллина не уехал. Его семья (отец, мать и сестра) эвакуировалась в Англию на пароходе "Георг V". На траверзе порта Засниц пароход был торпедирован немецкой подводной лодкой. Никому из пассажиров и членов экипажа спастись не удалось.
После аннексии Эстонии Советским Союзом Альфонс Ребане устраивается строительным рабочим на сооружении причалов в Таллинском порту и ведет чрезвычайно замкнутый образ жизни, опасаясь быть выявленным органами НКВД, что могло привести к его ссылке в Сибирь или даже к расстрелу..."

Генерал-лейтенант Кейт недоуменно поморщился. Все это было очень странно. В 1929 году, в возрасте двадцати одного года, этот Ребане окончил Высшую военную школу в Таллине. По тем временам - самое серьезное учебное заведение. Окончил с отличием. И только через десять лет становится старшим лейтенантом?
Второй момент. После аннексии Эстонии Советским Союзом Ребане больше года, до вступления в Таллин немецких войск, скрывался под видом строительного рабочего. Как это могло быть? Таллин был наводнен агентурой НКВД. И не опознали такую заметную фигуру, как влиятельный интендантский чин?

"В начале сентября 1941 года, после взятия германскими войсками Таллина, Альфонс Ребане добровольно поступает на службу в вермахт и в чине капитана назначается командиром одного из охранно-конвойных, так называемых "восточных", батальонов. В марте 1943 года 658-й Восточный батальон под командованием майора Ребане участвует в отражении попытки советских войск прорвать блокаду Ленинграда. За успешные операции Ребане награжден Железным Рыцарским крестом.
В 1943 году "восточные" батальоны были сведены в 20-ю дивизию СС , которая получила название Эстонской. Альфонс Ребане назначается командиром 45-го полка и получает звание оберштурмбанфюрера СС, что соответствует чину подполковника, а затем становится командиром дивизии в чине штандартенфюрера СС.
В конце февраля 1944 года 20-й Эстонской дивизии СС удается приостановить наступление Красной Армии на Северо-западном фронте на рубеже реки Векши. За этот бой по представлению командующего группы армий "Север" 23 февраля 1944 года Гитлер подписывает приказ о награждении Альфонса Ребане орденом Рыцарского креста с дубовыми листьями. Но эта награда была вручена А.Ребане только 9 мая 1945 года гросс-адмиралом Деницем (Karl Donitz) - уже после того, как 20-я Эстонская дивизия СС сдалась в плен и была изолирована в американской оккупационной зоне в районе южно-баварского города Аугсбурга..."

Кейт изумленно вздернул брови. А это что еще за кроссворд?

"Сам факт награждения Альфонса Ребане гросс- адмиралом Деницем именно 9 мая 1945 года документально подтвержден, но имеющиеся в распоряжении Информационного отдела архивные материалы не дают возможности его достоверной интерпретации..."

Чертовщина какая-то.

Из истории Второй мировой войны Кейт знал, что гросс-адмирал Дениц после самоубийства Гитлера по его завещанию стал рейхсканцлером Германии и главнокомандующим всеми вооруженными силами Третьего Рейха. Это было 1 мая 1945 года. 2 - 5 мая 1945 года он сформировал новое имперское правительство в Мюрвик- Фленсбурге и пытался частичной капитуляцией перед западными союзниками СССР сохранить остатки войск, отходивших с Восточного фронта. Это ему не удалось. 8 мая 1945 года была подписана безоговорочная капитуляция Германии, а 23 мая гросс-адмирал Дениц по требованию Сталина был арестован английскими властями. В 1946 году он был приговорен Нюрнбергским трибуналом к десяти годам тюрьмы как военный преступник.
И 9-го мая Дениц вручает Рыцарский крест Альфонсу Ребане. У него что, в эти дни не было более важных дел? И как вообще Ребане мог появиться в ставке Деница, если вся его дивизия уже сидела в лагере под охраной американских солдат?

"В конце 1945 года по условиям Потсдамского соглашения началось возвращение в СССР всех оказавшихся на оккупированных западными союзниками России территориях советских военнопленных, узников концлагерей и перемещенных лиц. В их числе были депортированы солдаты и офицеры 20-й Эстонской дивизии СС, кроме тех немногих, кто сумел эмигрировать в Южную Америку или в нейтральные государства. Они были помещены в фильтрационные лагеря в Сибири и подвергнуты тщательной проверке.
В ходе допросов было установлено, что командир дивизии штандартенфюрер СС Альфонс Ребане утром 9 мая 1945 года был увезен из лагеря в ставку гросс-адмирала Деница двумя английскими офицерами. О вручении Ребане Рыцарского креста с дубовыми листьями было объявлено личному составу дивизии, но сам Ребане после награждения в лагерь не вернулся. Ходили слухи, что на обратном пути из Мюрвик-Фленсбурга в Аугсбург его машина подорвалась на мине и Ребане погиб.
Эти слухи, как выяснилось, не соответствовали действительности. Из агентурных источников стало известно, что Альфонс Ребане обосновался в Англии и возглавил движение эстонского сопротивления советскому оккупационному режиму. При содействии британской разведки Сикрет интеллидженс сервис и на ее средства он организовал в графстве Йоркшир разведшколу, вербовал лиц эстонской национальности и руководил их засылкой на территорию Прибалтики для разведывательной и диверсионной деятельности. В частности, в отряды так называемых "лесных братьев", ведущих на территории Эстонии борьбу против коммунистического режима.
Обращает на себя внимание то обстоятельство, что большинство диверсантов, прошедших обучение в разведшколе А.Ребане и заброшенных в Эстонию, было выявлено органами НКВД, перевербовано и использовано в контрразведывательных операциях советской госбезопасности, в результате чего были уничтожены многие отряды "лесных братьев"...

Кейт озадаченно покачал головой. И снова ничего не понятно. Боевой офицер, опытный командир. И не сумел организовать работу разведшколы? Перегорел? Спился? Сдался, ощутив собственное бессилие перед чудовищной машиной НКВД?

"В 1951 году финансирование разведшколы, которой руководил Ребане, было прекращено. Ребане переехал в Западную Германию и поселился в Аугсбурге, где ранее была похоронена его гражданская жена Агния, погибшая в мае 1945 года.
Вскоре после переезда в Аугсбург, в сентябре 1951 года, Альфонс Ребане погиб в автомобильной катастрофе. Из-за неисправности рулевого управления его автомобиль "Фольксваген-жук" сорвался в пропасть на одной из альпийских дорог. Останки Ребане были похоронены в закрытом гробу на муниципальном кладбище Аугсбурга рядом с могилой его жены..."

К служебной записке была приложена сканированная архивная фотография, парадная, сделанная, вероятно, сразу после награждения, о чем свидетельствовала впечатанная в угол снимка надпись: "Alfons Rebane. 9.05.45. Murwik-Flensburg".
На снимке был худой человек в парадном эсэсовском мундире со всеми регалиями: орел со свастикой над правым накладным карманом кителя, наградные планки и Железный Рыцарский крест слева, а на шее, на высоком воротнике между серебряными шевронами - Рыцарский крест с дубовыми листьями.
Холодное удлиненное лицо, высокий лоб, прилизанные светлые волосы с безукоризненно ровным пробором, тонко сжатые губы, твердый взгляд.
Типичный ариец. А если эстонец, то с сильной примесью немецкой крови. И, пожалуй, немецкой спеси.
Кавалер Рыцарского креста с дубовыми листьями. Не шутка. Высшая награда Третьего рейха. Такие награждения подписывал лично Гитлер. И за так их никому не давали. Значит, все-таки было что-то на этой Векше и сценарий Кыпса не полная ерунда?
Аналитическую записку о сценарии Кейт читать не стал, заглянул сразу в конец. Его не интересовали рассуждения аналитиков, его интересовали выводы.
"Анализ фактического материала, положенного в основу сценария фильма "Битва на Векше", крайне затруднен в виду того, что какие-либо достоверные данные о событиях отсутствуют. Явным преувеличением воспринимается утверждение сценариста о том, что 20-я дивизия СС, названная почему-то Эстонским легионом, могла удерживать натиск советских войск в течение семи дней. Это непременно нашло бы отражение в хронике ВОВ. Более правдоподобным представляется срок максимум в двое суток, что тоже немало, учитывая стремительность наступления Красной Армии на Северо-западном фронте.
Плодом авторской фантазии является и эпизод с расстрелом генерала Воликова. Достоверно известно, что в конце февраля 1944 года на Северо-западном фронте погиб командир парашютно-десантной дивизии генерал-майор Волков, но нет никаких оснований утверждать, что он был расстрелян маршалом Жуковым.
Мы не можем дать никакой оценки сценария в целом, так как это относится к компетенции кинокритиков..."
Этого Кейт и ждал. Да ничего другого и быть не могло. Дешевка. Фарс. Все это - прошлое. Его лучше не трогать. Пусть остается на кладбищах и в архивах. Вытаскивать мертвецов из могил и заставлять кривляться в современных политических шоу - не нужно этого делать.
У Кейта не было никакого отношения к Альфонсу Ребане. Он не хотел иметь к нему никакого отношения. Но отчего-то появилось какое-то тяжелое чувство. Как будто он узнал что-то такое, чего лучше не знать. Этот мертвый эсэсовец, кости которого давно истлели в Баварии, словно бы смотрел на него своими холодными глазами, вызывая предчувствие надвигающейся беды.
- Подлетаем, - доложил капитан Медлер. - Съемочная площадка под нами. Я приказал сделать над ней круг.
Кейт отдал ему папку со сценарием и неприязненно, побуждаемый скорее обязанностью, чем интересом, стал смотреть в иллюминатор.

Внизу извивалась неширокая речка с наледями у берегов. Левый - северный - берег был высокий, правый - низинный. Всхолмье левого берега было изрыто ходами сообщения, пулеметными гнездами, позициями противотанковых и полевых орудий. Сверху были видны броневые щитки и стволы пушек. По расположению противооткатных устройств и утолщениям дульных тормозов Кейт определил, что это действительно немецкие пушки времен Второй мировой войны. Во всяком случае, очень похожие. В капонирах стояли четыре танка Т-VI - "Тигры". И тоже выглядели, как настоящие. Макеты, конечно. Но выполненные очень умело.
По низинному берегу, заросшему красноталом и ивняком, откуда, надо полагать, наступали русские, тянулись неглубокие окопы. Тут были дивизионные пушки "ЗиС-3" и несколько танков "Т-34".
Людей на позициях не было, зато в стороне, на лугу, где рядами стояли фургоны киногородка - лихтвагены и тонвагены киношников, трейлеры костюмерных и вагончики для артистов - бурлила толпа.
Посреди луга был натянут обширный сине-белый тент, круглый, вроде циркового шапито. В стороне грудились микроавтобусы и разномастные легковушки, доставившие артистов и гостей: от обычных "Жигулей" до солидных "мерседесов" и мощных джипов. Но даже среди дорогих иномарок выделялась красная спортивная "мазератти" с откинутым по случаю погожего дня верхом. На сиденьях развалились в свободных позах, свесив через борта ноги, двое каких-то молодых людей в цивильных костюмах. Третий - в красноармейской пилотке и фронтовой телогрейке, явно переодетый к съемкам актер, - прохаживался возле машины.
По лугу, стараясь не удаляться от навеса, под которым наверняка были столы с фуршетом, праздно слонялся разномастный люд, в руках у многих были высокие стаканы и жестянки пива, к которым они то и дело прикладывались.
Презентация, судя по всему, набирала обороты.

Генерал-лейтенант Кейт взял у капитана Медлера бинокль и еще раз внимательно осмотрел место будущих съемок. Он ошибся. "Тигры" не были макетами. Это были настоящие немецкие танки времен Второй мировой войны. И 105-миллиметровые полевые орудия Круппа тоже были настоящие. И "тридцатьчетверки". И "ЗиС-3".
Кейт нахмурился. Затея с фильмом перестала казаться ему дурным анекдотом. То, во что вложены большие деньги, не может быть анекдотом. А сюда были вложены очень большие деньги. Достать советские пушки и танки времен войны было, допустим, не слишком большой проблемой, их немало сохранилось в военно-исторических музеях и в российских воинских частях. А вот достать подлинную немецкую технику - другое дело. После войны она была собрана с полей сражений и отправлена на переплавку. Остались единичные экземпляры, и каждый из них стоил во много раз дороже самого современного танка.
Для съемок их, конечно, не покупали, брали в аренду. Но и аренда плюс доставка тяжелой техники из Германии выливались в круглую сумму. Таких денег не было у правительства. Их могли дать только спонсоры - и не мелочь, а самые крупные бизнесмены Эстонии. А эти люди и цента не выложат, если у них не будет уверенности, что этот цент вернется к ним полновесным долларом.
Похоже, Йоханнес Кейт недооценил серьезности всей этой затеи. Он и сейчас понимал далеко не все, но одно понял совершенно четко: здесь какая-то крупная игра. Очень крупная. И нужно постараться быстро понять ее правила, чтобы стать в ней полноправным партнером, а не остаться безгласной пешкой.

Вертолет командующего сделал круг над съемочной площадкой и приземлился на территории войсковой части, в километре от места съемок. Здесь дислоцировался один из отрядов "Эста". Кейт принял рапорт командира отряда и пересел в поданный к вертолету "лендровер" в камуфляжной раскраске. "Лендровер" пересек речку по легкому понтонному мосту, наведенному специально для съемок, подкатил к тенту, и генерал-лейтенант Кейт сразу оказался в плотном кольце газетчиков и телевизионщиков. И первым, кто прорвался к нему, был автор сценария и режиссер фильма Март Кыпс. Раскинув в стороны длинные руки так, словно бы хотел заключить Кейта в объятья, он заорал:
- Господин генерал, вы с нами! Я знал, что вы оцените мою идею! Я всем говорил: Йоханнес Кейт умный человек, он обязательно оценит мою идею. Пусть не сразу, грандиозность замысла не все могут постигнуть сразу. Но он обязательно будет с нами! Я счастлив, генерал, я безумно счастлив!
"Чтоб ты сдох", - подумал Кейт. А вслух произнес:
- Рад за вас, Март. Надеюсь, вам удастся создать фильм, который затмит шедевр Кийска "Цену смерти спроси у мертвых".
- Кийск?! - возмущенно переспросил этот рыжий придурок. - Да после моего фильма о нем никто и не вспомнит!
- Я об этом и говорю, - подтвердил Кейт.

Началось кино.

VII

В статье какого-то кинокритика я однажды прочитал, что самые интересные сюжеты в кино происходят за кадром. В кадре - вымысел, а за кадром - жизнь с ее невыдуманными страстями, столкновением интересов и всем прочим, из чего состоит жизнь. Но первые часы, проведенные нами на съемочной площадке фильма "Битва на Векше", заставили меня усомниться в верности этого наблюдения. Потому что не происходило ничего. Совсем ничего.
- Кино - это ожидание, - объяснил Артист часа через четыре после того, как мы точно к назначенному времени приехали в то место под Тарту, где должно было разворачиваться действие фильма. - Сначала ждут режиссера-постановщика. Потом ждут осветителей. Потом выясняется, что взяли не ту пленку, ждут пленку. Потом ждут солнце. Когда наконец появляется солнце, бригадир осветителей заявляет, что их смена закончилась. Посылают за водкой для осветителей, ждут водку. Сейчас это просто, а было время, когда достать водку было главной проблемой.
- Ладно тебе заливать, - лениво отозвался Муха, разомлевший от безделья. - Что-то не помню я такого времени.
- Потому что ты молодой и непьющий. А я помню. На первом курсе ГИТИСа я снимался в массовке. И директор фильма две бутылки водки доставал целых три часа. Через райком партии. За это время солнце ушло, и осветители уехали. Обе бутылки директор выпил сам и потом плакал.
- Плакал? - удивился Муха. - А не блевал?
- Может, и блевал. Но сначала плакал и клял профессию, которая загубила всю его жизнь.
Артист старался говорить весело, но чувствовалось, что он нервничает. То и дело поправлял линялую пилотку с красноармейской звездой, подтягивал голенища яловых сапог, распахивал телогрейку и расправлял гимнастерку, перетянутую кожаным офицерским ремнем. И все время как бы оглядывал себя, проверяя, соответствует ли он образу полкового разведчика, который ему предстояло воплотить на экране.
Над съемочной площадкой появился вертолет с опознавательными знаками Сил обороны Эстонской республики, сделал широкий круг и пошел на снижение где-то за холмистым левым берегом.
- А сейчас-то чего ждут? - спросил я.
- Не знаю, - сказал Артист. - Попробую выяснить.
Он еще раз поправил пилотку, взглянул на себя в боковое автомобильное зеркало и направился к толпе, грудившейся вокруг укрепленного на легких металлических конструкциях круглого ярмарочного тента. Под тентом стояли пластиковые столы на алюминиевых ножках, за ними возвышались коробки с вином и упаковки с баночным пивом. Два официанта в белых куртках с черными галстуками-бабочками еле успевали открывать бутылки и наливать выпивку в высокие стаканы, которые тут же исчезали и возвращались на другие столы уже пустыми.
В толпе были и актеры, и журналисты, и почетные гости, приглашенные на презентацию. Солидные бизнесмены в длинных пальто беседовали с эсэсовскими офицерами, их жены и дочери в накидках из соболей и норки кокетничали с молоденькими лейтенантами Красной Армии с розовыми эстонскими лицами.
Рядом с тентом был сооружен просторный настил из свежих досок с низкими деревянными перильцами - что-то вроде невысокой трибуны, утыканной микрофонами и обставленной камерами телевизионщиков. На досках сидели и лежали человек двадцать молодых солдат в эсэсовских шинелях и коротких немецких сапогах с железными подковками под присмотром обер-ефрейтора - роттенфюрера. На медных бляхах их ремней красовалось: "Got mit uns".* Все они были вооружены
_______________________________________________________
* С нами Бог (нем). немецкими рожковыми автоматами времен Второй мировой войны - "шмайссерами".
Это была массовка из солдат местного гарнизона. Они с тоской посматривали в сторону тента, где бурлил запретный для них праздник жизни с разливанным морем халявного вина и пива.
За долгие часы ожидания мы успели во всех подробностях осмотреть позиции противоборствующих сторон - немцев и наших, при этом Артист немецкие позиции изучал особенно внимательно, так как по роли ему предстояло сюда проникнуть. Потом потолкались в тусовке, где преобладала мягкая эстонская речь и лишь изредка слышалась русская. Но ничего заслуживающего внимания не обнаружилось, даже минералки не нашлось у официантов. Поэтому мы вернулись к "мазератти" и пробавлялись кофе из трехлитрового китайского термоса, предусмотрительно захваченного в дорогу.
Артист извлек из толпы и подвел к нам высокого рыжего парня, одетого с претензией на художественную отвязанность. Он был в желтой замшевой куртке, в черной рубашке-апаш, лоб перевязан красным платком.
- Режиссер-постановщик Март Кыпс, - представил его Артист. - Мы вместе поступали в ГИТИС, а потом он перешел во ВГИК. Познакомься, Марик, это мои друзья.
Он небрежно кивнул нам:
- Привет, ребята!
И уставился на "мазератти":
- Однако! Чья это тачка? Только не говори, что твоя.
- Моя, - скромно признался Артист. - Купил, знаешь ли, на тот случай, если придется ехать в Канны получать гран-при за твой фильм. Не на "Жигулях" же туда тащиться. Согласись, Марик, это было бы неприлично.
Во взгляде режиссера мелькнуло сомнение. Оно было вызвано не тем, что фильм "Битва на Векше" получит гран-при на Каннском кинофестивале. В этом-то он нисколько не сомневался. Он сомневался, что "мазератти" принадлежит Артисту. Небрежная поза Артиста, поигрывавшего ключами, так и не развеяла его сомнений. Но он не стал задерживать внимание на этом роскошном, но все-таки неодушевленном предмете, так как это отвлекало от главного. А главным здесь был он. Именно он, режиссер-постановщик Март Кыпс, был центром этого киногородка, праздничной толпы, газетчиков, телевизионщиков, киношного люда и вообще всего этого солнечного дня со свежим ветром и весело бегущими облаками.
- Как жизнь, парни? - поинтересовался он со снисходительной благожелательностью хозяина праздника, который рад любому гостю, даже самому незначительному.
- Осторожней, Марик, - предостерег его Артист. - На твоем месте я был бы почтительней. Эти парни - из международного арт-агентства "МХ плюс". Продвижение лучших произведений искусства на международный рынок. В том числе и кино. Олег Мухин - владелец. Сергей Пастухов - ведущий эксперт. Олег, покажи ксиву.
Муха извлек весьма солидное удостоверение своего детективно-охранного агентства и небрежно им помахал. Режиссер мгновенно сменил тон.
- Господин Мухин. Господин Пастухов. Рад видеть вас здесь. Вы не пожалеете, что приехали. Мой фильм откроет новую эру в эстонском кино. Надеюсь, вы дадите сообщение о презентации. Как мне с вами связаться, чтобы информировать о ходе съемок?
- Мы сами свяжемся с вами, если решим, что это необходимо, - важно ответил Муха. - Мы никому не даем своих координат. Иначе нас завалят бездарными проектами.
- Вы правы! Да, совершенно правы! - вдохновенно завопил Март Кыпс. - Бездарность - вот настоящий бич нашего времени! Воинствующая бездарность! Культура стала непрофессиональной! Иногда даже жалеешь о том, что исчезла цензура. Она, по крайней мере, помогала удерживать на уровне планку мастерства!
- Хватит трепаться, Марик, - прервал его Артист. - Ты лучше скажи, когда дашь мне сценарий. Съемки начинаются, а я сценария даже не видел.
- И не увидишь. Принцип моего художественного метода - импровизация. В условиях, максимально приближенных к реальности. Это - принципиально. Герои моего фильма придут к зрителю из самой жизни. Поэтому я беру на все роли только тех актеров, которые не заезжены, не растиражированы. Но - талантливы. Как, например, ваш друг Семен Злотников, - добавил он с явным желанием завоевать наше расположение. - Я хотел бы, чтобы вы отметили это в своем пресс-релизе.
- Подумаем, - неопределенно пообещал Муха.
- Вы сомневаетесь, что Семен талантлив? - несколько обескураженно спросил режиссер.
- Нисколько не сомневаемся, - ответил я. - В этом нам приходилось убеждаться не раз. Но вот насколько он талантлив как актер кино - этого мы, честно сказать, не знаем.
- Вы убедитесь в этом очень скоро. Сегодня же! - пообещал Кыпс и с беспокойством оглянулся.
К трибуне подкатил "лендровер" в камуфляжном раскрасе, из него вышел какой-то чин в мундире эстонской армии, за ним второй чин, помельче, и два спецназовца - солдаты охраны с десантными "калашами". По реакции Кыпса я понял, что его-то как раз и ждали.
- Генерал-лейтенант Кейт! - восторженно округлив глаза, сообщил режиссер. - Все-таки приехал, козел! Все, ребята, бегу. Пресс-конференция. Подходите, будет сенсационный сюрприз. Настоящая конфетка для прайм-тайм!
И он рванул к генералу, которого уже окружила толпа.
- Нехороший ты человек, Пастух, - сказал Артист. - Не мог подтвердить мою талантливость? Язык бы отвалился?
- Я и подтвердил. Из "калаша" ты садишь с обеих рук вполне талантливо.
- А мечешь ножи - так просто гениально, - поддакнул Муха.
- Засранцы вы оба, - сказал Артист. - Ничего не волокете в искусстве. Пошли, будете просвещаться.

Когда мы протиснулись к трибуне, на ней уже стояли режиссер Кыпс, эстонский генерал-лейтенант и какие-то другие солидные люди. Журналисты толпились внизу под микрофонами, на трибуну были нацелены телекамеры. Массовка и менее важные гости располагались на дальнем обводе. Официанты под тентом отдыхали - судя по всему, выдача халявы временно прекратилась, чтобы не отвлекать публику от центрального мероприятия.
- Уважаемые дамы и господа! Друзья! - обратился к присутствующим Кыпс, предварительно проверив, работают ли микрофоны. - Здесь присутствуют журналисты из Москвы, Санкт-Петербурга, представители крупного международного арт-агентства, русские актеры. Поэтому предлагаю говорить по-русски. Надеюсь, по этой причине никто не обвинит меня в отсутствии патриотизма?
Он окинул аудиторию быстрым внимательным взглядом. Никто вроде бы не собирался обвинять его в отсутствии патриотизма. Кыпс продолжал:
- Небольшое вступление. В основу сценария фильма "Битва на Векше" положены исторические события. По чисто идеологическим соображениям они не нашли никакого отражения в официальной советской истории Второй мировой войны, но для нас, эстонцев, это одна из самых ярких страниц. И мы хотим, чтобы наш фильм сделал ее фактом общественного сознания. Много лет я боролся за этот фильм. И только теперь наше общество созрело до адекватного восприятия моих идей. Поэтому я говорю: это самый счастливый день моей жизни!
Аудитория доброжелательно покивала и даже снисходительно поаплодировала, поздравляя режиссера с этим знаменательным для него днем.
- А теперь разрешите мне представить тех, без кого мой сценарий так и остался бы на бумаге, - торжественно возвестил Кыпс. - И прежде всего - представителя Национально-патриотического союза. Господин Юрген Янсен, член политсовета союза. Он не только убедил руководство принять участие в финансировании съемок, но и помогал нам в практической подготовке. Поприветствуем его!
На этот раз аплодисменты были более дружные, хотя, как мне показалось, холодноватые. Из толпы почетных гостей выступил невысокий подтянутый штатский с аккуратно причесанными на пробор белесыми волосами. По реакции журналистов можно было понять, что он один из тех, ради кого они и приехали на презентацию. Телеоператоры припали к камерам, газетчики потянули вперед руки с диктофонами. Но член политсовета Национально-патриотического союза лишь скромно поклонился и вернулся на место.
- Среди спонсоров фильма есть и крупные предприниматели, - продолжал Кыпс. - И это знаменательно, господа! Эстонские бизнесмены озабочены не только своей прибылью, но и нравственностью подрастающего поколения. Весьма солидный взнос сделал президент компании "Foodline-Balt" господин Анвельт. Как и все наши спонсоры, он просил не разглашать сумму взноса. Мы уважаем его скромность, но все же я попрошу его ответить: что подвигло его на этот благородный акт? Господин Анвельт, прошу вас!
К микрофонам подошел лысый квадратный человек в длинном черном пальто с белым шарфом на короткой шее, кашлянул, про- чищая голос, и заявил:
- Я - эстонец. И этим, блин, все сказано.
- Браво, господин Анвельт!
Кыпс горячо поаплодировал. Потом он представил других спонсоров, перечислил занятых в фильме актеров, ни одну из фамилий которых я никогда не слышал, кроме фамилии Артиста, и продолжал:
- События, о которых идет речь в фильме, происходили в конце февраля 1944 года на Северо-западном фронте. То, что вы видите здесь, - почти точная копия реальной обстановки. Рельеф местности, расположение позиций, ширина речки - все подлинно. А подлинность - это основа моего творческого метода. Здесь все настоящее: обмундирование, вооружение, орудия, танки. Да, господа, это настоящие "Тигры", технически исправные, с полными баками горючего, с полным боекомплектом. Они могут стрелять и будут стрелять - разумеется, холостыми зарядами. Когда командир Эстонского легиона получил приказ отступить, позиции были взорваны, чтобы их не мог использовать неприятель. Они будут взорваны и в моем фильме - по-настоящему, настоящим толом, а не пиротехническими шутихами. Подлинность и еще раз подлинность! А теперь мне остается сказать, что мне особенно приятно видеть здесь командующего Силами обороны республики генерал-лейтенанта Йоханнеса Кейта. Я надеюсь, он не откажется быть главным консультантом нашего фильма.
И вновь журналисты прореагировали так, как реагируют на нечто очень важное. В чем это важное, я не понял, так как был в положении человека, попавшего в незнакомую компанию, где все друг друга давно и хорошо знают и связаны какими-то отношениями. Эти отношения проявляются во внешних действиях, но суть их для чужака остается загадкой.
Вид у генерала был вполне бравый, но мне показалось, что все происходящее не доставляет ему удовольствия. Он сдержанным поклоном ответил на приветственные аплодисменты и сказал, что будет рад оказаться полезным создателям фильма в меру своей компетентности.
- Прошу извинить за длинное вступление, - объявил Кыпс. - Приступаем к пресс-конференции. Господа журналисты, задавайте вопросы.
- Санкт-Петербург, агентство "Русская линия", - представился один из журналистов. - Господин Кыпс, как вы натолкнулись на идею этого фильма?
Кыпс принял таинственный вид.
- Это была рука судьбы, - многозначительно возгласил он. - Да, господа, рука судьбы! Идею фильма мне подсказал человек, от которого я меньше всего этого ожидал. Вы поразитесь, господа, когда узнаете, кем был этот человек. Он был генералом КГБ. Вы не ослышались. Именно он, отставной генерал-майор КГБ, однажды ночью пришел ко мне в котельную и рассказал, что на кладбище баварского города Аугсбурга похоронен единственный эстонец, награжденный высшей наградой Третьего рейха - Рыцарским крестом с дубовыми листьями: полковник Альфонс Ребане. Он знал его лично. И этот разговор предопределил всю мою дальнейшую жизнь. Последовал поиск свидетелей, кропотливая работа в архивах. Так и родился сценарий этого фильма.
- Третьего рейха? - с недоумением повторил Муха. - Я чего-то не врубаюсь. Кино-то про что? Кто кого победил на этой Векше?
- Альфонс Ребане не полковник, - возразил тот же журналист. - Он - штандартенфюрер СС...
- Как?! - поразился Муха.
- Почему в своем сценарии вы называете 20-ю дивизию СС Эстонским легионом, а ее командира полковником? Не значит ли это, господин Кыпс, что вы сами не вполне убеждены в том, что представлять махрового эсэсовца в роли национального героя Эстонии не вполне этично? А если называть вещи своими именами, не считаете ли вы, что ваш фильм - откровенная политическая провокация, направленная на обострение противоречий в эстонском обществе?
- У вас нет никаких оснований для таких обвинений! - возмущенно парировал Кыпс. - Художник творит по своим законам! Для меня не имеет значения, какое звание было у моего героя. Для меня главное, что Альфонс Ребане был блестящим эстонским офицером, патриотом своей Родины и яростным борцом против коммунистического режима!
- Вопрос к генерал-лейтенанту Кейту, - вмешался в ход пресс-конференции другой журналист. - Газета "Эстония". Господин генерал, вы согласны с тем, что штандартенфюрер СС может быть сегодня образцом для молодых эстонских солдат?
- Слушайте, мы куда попали? - с недоумением спросил Муха. - Они тут что, совсем с дуба съехали?
- Я согласен лишь с тем, что художник творит по своим законам, - уклонился от прямого ответа генерал-лейтенант.
- 20-я Эстонская дивизия СС была сформирована из так называемых "восточных" батальонов, - напористо вел свою линию журналист. - Их деятельность была очень успешной. На немецких картах Эстония первой из прибалтийских республик была помечена штампом "Judenfrei": "Свободна от евреев". А правильнее сказать: "Очищена от евреев". Альфонс Ребане был командиром одного из таких батальонов.
Но генерал не дал втянуть себя в спор:
- Давайте вернемся к нашему разговору после того, как фильм будет снят и мы увидим его на экране.
- Я не сомневаюсь, что Март Кыпс создаст подлинный шедевр, - не отступал корреспондент неизвестной мне, но чем-то симпатичной газеты "Эстония". - Но это не сможет отменить того факта, что Нюрнбергский трибунал признал СС преступной организацией.
Я с интересом ждал, что ответит на это командующий Силами обороны Эстонии, но тут в разговор вмешался еще один журналист:
- Газета "Ээсти курьер", - представился он. - Мой коллега из русскоязычной "Эстонии" настаивает на том, чтобы строго придерживаться исторических фактов. Да, в Нюрнберге СС была признана преступной организацией. Но есть и другие факты: от рук коммунистов погибло в тринадцать раз больше эстонцев, чем от рук фашистов. И я сейчас повторяю вопрос, который задал руководитель общества "Мементо" господин Уно Сяэстла на открытии мемориала возле Силламяэ: "Когда будет Нюрнберг для коммунистов?" Пора перестать препарировать историю в угоду политической конъюнктуре. Поэтому мы будем приветствовать фильм Марта Кыпса, но лишь в том случае, если в нем не будет никаких недомолвок. Героями фильма должны быть те, кто был в действительности: отважные эстонские солдаты и офицеры 20-й дивизии СС во главе со своим командиром штандартенфюрером СС Альфонсом Ребане!
- Послушай, Сенька, - обратился я к Артисту. - Ты уверен, что это тот фильм, с которого начнется твое победное шествие к вершинам Каннского фестиваля?
- А также берлинского и монакского? - поддержал меня Муха.
- Что ты несешь, что ты несешь? - разозлился Артист. - Какой фестиваль в Монако? В Монако играют в рулетку, а не смотрят кино!
- Да? - сказал Муха. - А я и не знал.
- Ты не ответил на мой вопрос, - напомнил я Артисту.
Но он лишь сердито засопел и отвернулся к трибуне.
- Господа, наша пресс-конференция превращается в политический диспут, - заявил Кыпс. - Я обдумаю все, что услышал. Я открыт для любых мнений. Но особенно значимым для меня будет мнение генерал-лейтенанта Кейта. А сейчас прошу задавать вопросы, относящиеся непосредственно к съемкам. Я вижу, есть вопрос у корреспондента российской телекомпании НТВ. Прошу вас, господин корреспондент.
- Спасибо. Среди гостей присутствует господин Генрих Вайно, влиятельный правительственный чиновник. Значит ли это, что правительство Эстонии поддерживает идею создания этого фильма?
К микрофонам подошел высокий пожилой эстонец, плотный, с крупной бритой головой, одетый строго официально. Вероятно, он не ожидал, что станет активным участником пресс-конференции, но ответил уверенно, без малейшей задержки:
- Нет, не значит. Но мы не считаем себя вправе вмешиваться в творческую жизнь эстонских деятелей культуры. Поэтому я присутствую здесь в качестве наблюдателя. И не считаю возможным давать какие бы то ни было комментарии.
- А теперь, дамы и господа, - сенсация! - объявил Кыпс. - Здесь находится человек, присутствие которого во время съемок придаст творческому процессу некую ауру, привнесет в сегодняшний день живой отголосок души Альфонса Ребане. Между прошлым и настоящим всегда есть незримая связь. Она эфемерна, но она есть. И поэтому я с особенным удовольствием представляю вам прямого потомка героя нашего фильма, его внука - историка и художника Томаса Ребане! Итак, господа, Томас Ребане!
Возле микрофонов появился будто бы вытолкнутый из толпы почетных гостей долговязый малый. Он был в коротком белом плаще и прекрасно сшитом сером сюртуке, с хорошо уложенными светлыми волосами, с элегантным красным галстуком-бабочкой и с красной гвоздикой в петлице. Но вид у него был явно растерянный и даже, как мне показалось, слегка затравленный. Появление его в центре всеобщего внимания было, похоже, сюрпризом не только для публики, но и для него самого.
Аудитория сначала удивленно примолкла, потом оживилась, раздались аплодисменты, зашуршали моторы телекамер, засверкали блицы фотокорреспондентов. Томас Ребане довольно быстро освоился и даже галантно поклонился, как бы благодаря за внимание, вовсе не заслуженное его скромной персоной.
- Господа журналисты, можете задавать вопросы! - разрешил Кыпс.
Первым оказался корреспондент газеты "Эстония":
- Черт побери, Томас! Я знаю тебя больше десяти лет - с тех пор, как тебя вышибли с истфака Тартуского университета. Но даже и не подозревал, что ты внук национального героя Эстонии. Почему ты молчал?
- Да я и сам не знал, - ответил Томас. - Мне сказали об этом всего две недели назад.
- Кто тебе об этом сказал?
- Ну, те, кто меня нашли.
- А конкретно? Или это секрет?
- Да нет. Господин Юрген Янсен.
Член политсовета национал-патриотов, которого Кыпс представил как одного из главных спонсоров, приблизился к микрофонам и уверенным жестом руки попросил внимания:
- Позвольте мне дать пояснения. Да, действительно всего две недели назад я сообщил Томасу, что он является внуком Альфонса Ребане. Но знали мы об этом давно. Просто не было документов, которые подтверждали бы это с полной достоверностью. Альфонс Ребане был для коммунистов злейшим врагом. Поэтому родители Томаса тщательно скрывали это опасное для них родство. По вполне понятным причинам не афишировал его и Альфонс Ребане. Что же касается вашего не слишком тактичного замечания о том, что Томаса Ребане "вышибли" с исторического факультета, то тут есть и другое объяснение. Он сам ушел из университета, так как чувствовал интуитивное неприятие той идеологизированной лжи, которая в советские времена выдавалась за историю. Не так ли, Томас?
- Да, конечно, - покивал Томас. - Если честно, вышибли меня за прогулы. Но историю я действительно никогда не любил. Клио никогда не относилась к числу любимых мной муз.
- А с каких пор ты художник? - не унимался корреспондент "Эстонии". - Об этом ты тоже узнал всего две недели назад?
Томас обиделся. Из кармана плаща он извлек журнал с яркой глянцевой обложкой и продемонстрировал его публике:
- Это журнал "Дойче арт". Месяц назад в мюнхенском музее "Новая пинакотека" проходила выставка современного искусства из частных коллекций. А "Новая пинакотека" - это, кто не знает, как Эрмитаж. На выставке была и моя картина, я назвал ее "Композиция номер шесть". Она была отмечена в статье одного из самых известных немецких искусствоведов доктора Фишера. Так что можешь засунуть свою иронию... В общем, ты знаешь, куда ее засунуть.
Ответ вызвал одобрительные смешки в публике.
- Ты - в "Новой пинакотеке"? - поразился настырный корреспондент. - Что же написал о твоей картине доктор Фишер?
- Пожалуйста, могу прочитать. - Томас раскрыл журнал и нашел нужное место. - "Композиция номер шесть" молодого эстонского художника Томаса Ребане - это похмелье красок, обнаженный примитивизм, вызывающий, наглый, исполненный такого равнодушия и даже отвращения к зрителю, что картина невольно обращает на себя внимание".
- И что это значит? - озадаченно спросил журналист.
- Что?
- То, что написал о твоей картине доктор Фишер.
- А! Ну, это типа того, что я выразил свое отношение к этому, как его...
- К советской власти? - предположил корреспондент "Ээсти курьер".
- Ну да. Точно. К советской власти. Это я и хотел сказать, - подтвердил внук национального героя.
- Прекрасно, Томас Ребане! Прекрасный ответ! Вы помните своего знаменитого деда?
- Увы, нет. Я его никогда не видел.
- Но вы ощущали его присутствие в своей судьбе?
- Я? Да, конечно. А как же? Иногда ощущал. Но каким-то странным, даже мистическим образом. Будто кто-то предостерегал меня от одних поступков и поощрял к другим. Должен признаться, я не всегда следовал этим советам. И потому совершал ошибки, которых вполне мог избежать. Но я же не знал, кто дает мне эти советы.
- Альфонс Ребане был непримиримым борцом против коммунистического режима. Вы разделяете политические взгляды своего деда?
- Как же их можно не разделять? - удивился Томас. - Сейчас все стали антикоммунистами. Даже коммунисты.
- Господа, разрешите мне закончить на этом пресс-конференцию, - объявил Кыпс. - Благодарю всех. Благодарю Томаса Ребане за откровенность его ответов. Объявляется перерыв. После него желающие смогут присутствовать на репетиции одного из центральных эпизодов будущего фильма. Реальные киносъемки - процесс кропотливый и для постороннего наблюдателя попросту скучный. Но мне хотелось бы дать вам представление о фильме, поэтому я проведу так называемый мастер-класс. Артистов и режиссерскую группу прошу не расходиться. Еще раз, господа, спасибо за внимание!
Толпа потекла под навес к заскучавшим официантам, солидные гости неторопливо спускались с подмостков, на ходу обмениваясь впечатлениями о пресс-конференции. Говорили, в основном, по-эстонски. Лишь однажды мое ухо уловило русскую речь. К Томасу Ребане, сошедшему с трибуны в сопровождении национал-патриота Янсена, подошел квадратный спонсор, заявивший в начале пресс-конференции, что он эстонец и этим, блин, все сказано, и проговорил со странным выражением, с эдакой смесью удивления, уважения и пренебрежения:
- Ну ты даешь, Фитиль! Внук Альфонса Ребане! Никогда бы не подумал.
- И тебе, Краб, придется с этим считаться, - не без вызова ответил потомок эсэсовца.
- Никаких "фитилей", Анвельт, - приказал национал-патриот. - И никаких "никогда бы не подумал". Никогда, нигде и ни при каких обстоятельствах. Ясно?
- Вник. Проехали Фитиля. Господин Ребане. А просто Томасом я могу тебя называть?
- Можешь. Кстати, Краб, у тебя зависли мои десять штук баксов. Закинь мне их. Счетчик я включать не буду, но советую не тянуть.
- Какие десять штук? - возмутился квадратный Анвельт. - Я твоих бабок в глаза не видел!
Томас Ребане обернулся к Янсену:
- Значит, это вы должны мне мои десять тысяч?
- Свободны, Анвельт, - сухо кивнул национал-патриот. А когда тот отошел, резко посоветовал Томасу:
- Не забывайтесь, молодой человек. Если бы не я, вы никогда не узнали бы, что являетесь внуком Альфонса Ребане.
- Но я узнал. А теперь узнали все. И вам тоже придется с этим считаться. Я хочу получить свои бабки. Мне не нравится, когда они лежат в чужом кармане.
- Да отдаст он вам ваши жалкие баксы, отдаст! - раздраженно бросил Янсен.
- Другой разговор, - с удовлетворением констатировал внук национального героя. - А теперь я бы чего-нибудь выпил. Чего-нибудь невульгарного, соответствующего человеку моего положения.
- Обойдетесь! - прикрикнул национал-патриот. - Не забывайте, что вы под домашним арестом. А в условия домашнего ареста входит сухой закон. Пойдемте, мы должны присутствовать на мастер-классе.
- Хоть сценарий дали бы почитать, - сказал Томас. - А то меня будут спрашивать о подвиге дедули, а что я могу сказать?
- Получите сценарий, - пообещал Янсен. - Возьму экземпляр у Кейта. Он вряд ли станет его перечитывать. А у вас для этого будет много времени.
- Связался я с вами! - пробормотал Томас Ребане и послушно поплелся за Янсеном.
- Тут какая-то темниловка, - заключил Муха, прислушивавшийся, как и я, к этому странному разговору. - Но мне он почему-то нравится, этот фитиль. Хоть он и внук эсэсовца. По-моему, редкостный раздолбай. Но в этом гадюшнике выглядит нормальным человеком. А что это, если не гадюшник? Снимать фильм про подвиги эсэсовцев в годы Великой Отечественной войны! Это надо же! Я даже представить себе не мог, что такое вообще возможно!
Толпа начала редеть. Серьезные гости презентации рассаживались по своим джипам и "мерседесам", машины выруливали на асфальтированный проселок и исчезали среди холмов. Артист оглянулся на пустеющую стоянку и попросил меня, отдавая ключи от "мазератти":
- Запри тачку. И крышу подними - вдруг дождь.
- Может, двинем домой? - предложил я. - Трасса пустая, к утру доберемся.
- Нет, - буркнул Артист. - Останемся. Досмотрим.
- Чего смотреть-то? - удивился Муха. - По-моему, все и так ясно.
- А мне не все!
- Молчу, - сдался Муха. - Как скажешь. Сегодня твой день.
Как и на всех современных дорогих машинах, черная кожаная крыша "мазератти" приводилась в действие электрическим приводом. После нажатия клавиши она мягко наползала с багажника к лобовому стеклу, отделяя пассажиров от суеты жизни. Я немного посидел в этом оазисе спокойствия и комфорта, пытаясь понять, что это за странное действо, свидетелями которого мы оказались.
Резкая стычка между журналистом из русскоязычной "Эстонии" и явным националистом из "Ээсти курьер" уже сама по себе вызывала недоумение. Странным был сам предмет спора. Если правда, что от рук коммунистов погибло в тринадцать раз больше эстонцев, чем от рук фашистов, это может объяснить ненависть к коммунистам. Но разве может это объяснить, а тем более оправдать любовь к фашистам? Так, во всяком случае, казалось мне. В Эстонии, похоже, думали по-другому. Иначе не затеяли бы этот фильм.
И только тут до меня вдруг дошла вся фантасмагоричность происходящего - не в деталях, а в целом. Во всем мире до сих пор вылавливают военных преступников и судят, несмотря на их престарелость. А здесь с помпой запускают фильм про подвиги эсэсовцев. Они тут действительно с дуба съехали?
Твою мать. В демократической Эстонии. Сегодня. Снимают фильм о подвигах эсэсовцев. Кому все это понадобилось? Зачем?
А ведь кому-то понадобилось. Об этом свидетельствовал даже размах презентации.
Что все это, черт возьми, значит?
Так и не придя ни к какому выводу, я допил остывший кофе из термоса и вернулся к помосту, на котором режиссер Март Кыпс проводил показательную репетицию - "мастер-класс".

VIII

Начало смеркаться. Над речушкой, призванной исполнять роль Векши, стелился туман, словно бы загустели заросли ивняка и краснотала на низинном берегу. Заработала передвижная электростанция, питающая осветительные приборы. Мощные юпитеры вспыхнули над помостом, на котором проводилась пресс-конференция. Теперь он превратился в съемочную площадку. Реквизиторы установили дощатый стол, расстелили на нем штабные карты, расставили гильзы от сорокапятимиллиметровых снарядов, наполненные соляркой, в которой плавали матерчатые фитили, - коптилки военной поры.
Тусовка съежилась. Телевизионщики уехали готовить материал к эфиру, солидные гости, отметившись, поспешили к своим делам. Но некоторые остались. Почему-то остался правительственный чиновник Генрих Вайно. Остался член политсовета Национально-патриотического союза Янсен, не отпускавший от себя внука национального героя Эстонии. Рядом с Вайно и Янсеном независимо держался генерал-лейтенант Кейт, но какая-то зависимость все же, вероятно, была, иначе командующий сразу улетел бы, как любой занятый человек, отбывший протокольное мероприятие. Было еще несколько газетчиков и единственная телевизионная группа таллинских "Новостей".
- Суть эпизода в следующем, - объяснял Кыпс не столько артистам, сколько почетным гостям, для которых на краю помоста были поставлены раскладные дачные стулья. Меня и Муху, как представителей международного арт-агентства "МХ плюс", он тоже отнес к почетным гостям. - Передовые части дивизии генерала Волкова, в сценарии я называю его Воликовым, выдвинулись на рубеж реки Векши и попытались сходу атаковать позиции Эстонского легиона, но были отброшены батальонами Альфонса Ребане. Русским пришлось отступить и окопаться на правом берегу. Генерал Воликов получил приказ от маршала Жукова в кратчайший срок прорвать оборону противника. Он не знал, какие силы ему противостоят. Нужно было произвести разведку и взять "языка" - лучше всего штабного офицера. Эту задачу Воликов и ставит перед одним из лучших полковых разведчиков лейтенантом Петровым. Его роль исполняет актер Злотников. Семен, на точку!
Артист вошел на освещенную прожекторами площадку и остановился у стола. Вид у него был, прямо скажем, не слишком веселый. Совсем невеселый. А если быть точным, вид у него был такой, что я обложил себя за то, что согласился с его желанием остаться. Нужно было скрутить его, кинуть на заднее сиденье "мазератти" и как можно быстрей увезти в Россию. Скрутить Артиста было, конечно, непросто, но вдвоем с Мухой мы как-нибудь справились бы. Ну, сломал бы он нам по паре ребер, для друга не жалко.
В духовной атмосфере современной демократической Эстонии даже я чувствовал себя не очень уютно. А Артист и подавно. Он, конечно, соответствовал типажу "простецкий русский парень из крестьянской семьи". Но на самом-то деле был евреем.
- Текст! - приказал Кыпс.
- Какой? - хмуро спросил Артист. - Ты же не дал мне сценария.
- Я повторяю: мой метод - импровизация! Что должен сказать лейтенант, когда его вызвали к генералу?
- А кто генерал?
- Я. Текст!
- Товарищ генерал, лейтенант Петров прибыл по вашему приказанию!
- Очень хорошо, - кивнул Кыпс. - Вольно, лейтенант. Слушай приказ. Нужен "язык". Сегодня ночью идешь на тот берег. И без "языка" не возвращайся. Возьмешь четырех самых лучших разведчиков... Разведчиков на площадку!
Появились четыре солдата из массовки, одетые так же, как и Артист: в телогрейки и яловые сапоги. На груди у них висели тяжелые дисковые автоматы ППШ.
- У них же фейсы эстонские, - заметил Артист. - Получается: эстонцы против эстонцев?
- Ты прав, - немного подумав, согласился режиссер. - Ладно, потом сменим. Мы договорились с Ленинградским военным округом, - объяснил он гостям. - Пришлют батальон солдат. На съемках будут наступать настоящие русские, так что подлинность будет соблюдена. А подлинность, господа, - основа моего творческого метода. Подлинность и еще раз подлинность!
- Что же происходит дальше? - продолжал Кыпс. - Разведгруппа удачно форсирует Векшу и проникает в расположение Эстонского легиона. Но эстонские легионеры - опытные воины. Их роли, кстати, будут исполнять бойцы спецподразделения "Эст", элита Сил обороны. Специально для этого и место съемки мы выбрали поблизости от расположения их части. Генерал Кейт, я видел показательные выступления ваших питомцев. Я восхищен. Мои поздравления!
- Спасибо, Март, - поблагодарил генерал-лейтенант. - Я передам ваши слова моим бойцам. Это их вдохновит.
Он произнес это с иронией, но чувствовалось, что слова Кыпса доставили ему удовольствие.
- В скоротечной ночной схватке четыре советских разведчика погибают, а лейтенант Петров попадает в плен, - вернулся Кыпс к описанию эпизода. - Его приводят к Альфонсу Ребане. И тут начинается самое интересное!.. Садитесь, товарищ лейтенант, - предложил он Артисту, входя в роль Альфонса Ребане.
Не знаю, какой он режиссер, но актером он был вроде бы неплохим. И эдакая усталость в тоне, и глубинная озабоченность ситуацией. И слово "товарищ" он произнес хорошо, без издевки, но с вывертом.
Артист сел на подставленный реквизитором табурет.
- Что нужно Альфонсу Ребане? - продолжал Кыпс, адресуясь к гостям. - Чтобы русские не узнали, какие силы им противостоят и как укреплена линия обороны? Это так, да. Но ему гораздо важней другое: убедить русских, что Эстонский легион малочислен и истрепан в боях. Что никакого укрепрайона нет, а есть наспех вырытые окопы. И главное - что на вооружении Эстонского легиона лишь легкое стрелковое оружие и ручные пулеметы. Если бы в этом удалось убедить генерала Воликова, тот не стал бы ждать подхода танков и артиллерии, а повел бы утром наступление силами своих пехотных полков. Но как этого добиться? У Альфонса Ребане был только один способ: перевербовать захваченного разведчика, заставить работать на себя, передать через него дезинформацию русскому генералу. И Альфонс Ребане сделал это. Да, сделал!
- Перевербовал лейтенанта-разведчика? - удивился Артист. - Куда-то ты полез не в ту степь. Как он мог его перевербовать?
- Объясняю. Кого видит перед собой полковник Ребане? Простого русского парня, крепкого, здорового, с лицом, не отмеченным печатью излишней образованности.
Муха ухмыльнулся и подтолкнул меня локтем. Я сделал знак: не мешай - творческий процесс!
- Явно - из деревенских, из крестьянской семьи, - продолжал Кыпс. - Работящий, сноровистый. Раз сумел стать лейтенантом-разведчиком - значит, сноровистый. И следовательно - из работящей крестьянской семьи. Логично? - спросил он у Артиста.
- Ну, допустим, - кивнул тот, озадаченно морща свое не отмеченное печатью излишней образованности лицо.
- А что такое работящая крестьянская семья в 30-е годы? Это кулаки, господа. И это значит, что отец нашего разведчика наверняка был раскулачен и сослан в Сибирь или даже расстрелян. Твой отец, Семен, - кулак. Это, по Станиславскому, - предлагаемое обстоятельство. Можешь ты это допустить?
- Вообще-то мой отец - альтист, профессор Московской консерватории и почетный член десятка академий. Но могу и допустить, что кулак. Со Станиславским спорить не буду. Допустил. И что из этого следует?
- Из этого следует все! - торжествующе объявил Кыпс. - И прежде всего - неосознанная, сидящая в самой глубине твоей души ненависть к большевистскому режиму, уничтожившему всю твою большую дружную семью. И Альфонс Ребане помог тебе понять самого себя. Он убедил тебя, что быть подлинным патриотом - значит, бороться против коммунистического режима.
- И я побежал к своим и доставил им всю эту туфту?
- Да. Дезинформацию. Генерал Воликов отдал приказ о наступлении. Оно захлебнулось в крови. И уже не спасли положения подошедшие танки и артиллерия. Русская дивизия была обескровлена, она не смогла сломать оборону Эстонского легиона. И только когда была закончена перегруппировка группы армий "Север", Альфонс Ребане получил приказ отступить. Таков общий рисунок одного из центральных эпизодов фильма, - закончил Кыпс. - Детали появятся в процессе съемок, в ходе импровизации. Импровизация - это вторая составляющая моего творческого метода.
- Полная херня, - подумав, сообщил свое мнение Артист. - Если у меня отец кулак, меня и близко не подпустят к полковой разведке. Ее же контролировал Смерш!
- Ты сумел скрыть свое происхождение. Многие так делали. В суматохе, которая царила в начале войны, это было нетрудно.
- Вот за что я люблю режиссеров - они все умеют объяснить! Даже любую фигню! Если я так ненавижу большевиков, почему я не перебежал к немцам в начале войны?
- Ты был морально не готов к этому решению. Ты и не сделал бы этого, если бы не встреча с тонким психологом, каким был Альфонс Ребане.
- Февраль сорок четвертого года, Марик. Вникни! Не сорок второго, не сорок третьего - сорок четвертого! Любому идиоту уже ясно, что Гитлер капут. И в это время я перебегаю к немцам? Ты хоть думай, что несешь!
- Именно в это время! - убежденно возразил Кыпс. - Да, все уже понимали, что война проиграна. Но для тебя это единственный шанс вырваться из большевистского ада, оказаться вместе с отступающей германской армией на Западе. Пожалуйста, можешь сделать это главным мотивом.
- Все равно херня, - повторил Артист. - Полковой разведчик лейтенант Петров. За его плечами - три с лишним года войны. Сколько раз он успел сходить за линию фронта? Десятки! И тут его захватят в плен фашистско-эстонские валуи?
- Они были готовы к встрече с русским разведчиком.
- Это я, разведчик, был готов к встрече с ними. Эффект неожиданности был на моей стороне.
- Ты забываешь, что у эстонских легионеров подготовка была не хуже, чем в подразделении "Эст"!
- И что? - презрительно спросил Артист. - Ты хочешь сказать, что эти "эсты" смогут взять меня в плен?
Кыпс развел руками и обратился к Кейту:
- Генерал, я бессилен. Объясните артисту Злотникову, что такое спецподразделение "Эст".
- Нет ничего проще, - со снисходительной усмешкой отозвался генерал-лейтенант. - Отправляйте разведчика на задание.
- На какое задание? - не понял Кыпс.
- Какое задание дает генерал Воликов лейтенанту Петрову? Взять "языка". Пусть идет и берет. Возьмет - значит, все ваши построения ничего не стоят. Попадет в плен - продолжите свой мастер-класс. Я с интересом понаблюдаю за психологической дуэлью Альфонса Ребане с русским разведчиком. Где этот артист, исполняющий роль героя вашего фильма?
- На той стороне, в штабном блиндаже, - доложил помощник режиссера.
- Вот и приступайте. А мы посмотрим. Это интереснее, чем слушать ваши рассуждения. Не так ли? - обратился Кейт к Генриху Вайно и национал-патриоту Янсену.
Вайно кивнул:
- Занятно.
- Очень занятно, - подтвердил Янсен.
Пока Кыпс связывался по рации с помощником на том берегу и отдавал распоряжения приготовиться к прогону, реквизитор принес ППШ и подал Артисту.
- А это зачем? - спросил Артист.
- Положено, - объяснил реквизитор. - У всех такие же автоматы.
- И с ним я полезу за "языком"? На настоящее дело я бы взял "шмайссер". А эту дуру мне и даром на надо.
- А что вам нужно?
- Метров пять крепкого тонкого шнура. И финку с тяжелой ручкой - лучше со свинчаткой. А этих я с собой не возьму, - кивнул он на четырех "разведчиков". - Лишняя обуза мне ни к чему.
- Вы хотите сказать, что пойдете один? - удивился Кейт.
- Вот именно, генерал.
- Они хорошие солдаты.
- Может быть. Но я их не знаю. А с незнакомыми на такие дела не ходят.
- Вы самоуверенны, Злотников.
Артист хмуро усмехнулся:
- Вы и понятия не имеете, генерал, насколько я самоуверен.
До Кейта, по-моему, начало кое-что доходить.
- Вы служили в армии?
- Пришлось.
- Воинское звание?
- Рядовой запаса.
Генерал-лейтенант с некоторым сомнением посмотрел на Артиста и повернулся к порученцу:
- Кто командует массовкой на том берегу?
- Сам командир части. Капитан Кауп.
- Передайте ему: репетиция приравнивается к боевым учениям. Со всеми вытекающими последствиями. И если они не сумеют перехватить разведчика...
- Можете не продолжать, господин генерал. Он поймет.
- Все готово, можно начинать, - объявил Кыпс. - Как только лейтенант Петров будет схвачен, дадут зеленую ракету, и мы перейдем на ту сторону в командирский блиндаж. Желаю удачи, Семен.
- С тобой я потом разберусь, - вместо традиционного "к черту, к черту" пообещал Артист. Он деловито попрыгал, проверяя, не брякает ли что-нибудь, подмигнул нам и скрылся в низинном ивняке.
Генерал-лейтенант Кейт обратился к режиссеру:
- Что-то не верится мне, что этот актер - рядовой запаса. В каких войсках он служил?
- Понятия не имею, - ответил Кыпс, озадаченный обещанием Артиста разобраться с ним. - Вроде бы воевал в Чечне. Но в каких частях... Сейчас выясним. Здесь его друзья. Господин Мухин и господин Пастухов. Они могут знать. В каких войсках служил Сенька? - обратился он к нам.
- В спецназе, - ляпнул Муха. - В диверсионно- разведывательной группе.
Он получил от меня тычок по ребрам и спохватился:
- Ну, это он так сам говорил. Но разве можно ему верить? Он же трепач. Артистическая натура. Соврет - недорого возьмет. Он говорил, например, что за его голову чеченцы назначали премию в миллион долларов. Не треп? Да за него и половины не дали бы. Штук триста - куда ни шло. Ну, четыреста. Ладно - четыреста пятьдесят. А "лимон"? Да ни в жизнь!
- Мы не располагаем информацией о службе артиста Злотникова, - прервал я словесный понос Мухи.
Генерал-лейтенант снова подозвал порученца:
- Передайте капитану Каупу: выставить патрули по всему берегу.
- Слушаюсь. Немедленно передам.
- Нечестно, господин генерал, - сказал я. - Вы сейчас - наблюдатель. А наблюдатель не имеет права вмешиваться в ход учений.
- На войне как на войне, - холодно ответил Кейт.
Что ж, на войне как на войне.
Интересное намечалось кино.

С полчаса ничего не происходило. Генерал-лейтенанта и высоких гостей снабдили армейскими биноклями, они напряженно всматривались в высокий северный берег. Но он был погружен в темноту, лишь изредка разрываемую осветительными ракетами. Звуков тоже никаких не было - их заглушал дизель электростанции. Кейт приказал выключить движок. Теперь погрузился в темноту и наш берег, стало слышно, как плещется на камнях вода и кричит какая-то болотная птица.
Муха сбегал к "мазератти" Артиста и притащил полевой бинокль с встроенным прибором ночного видения и компьютером, позволяющим укрупнять фрагменты изображения и делать их более четкими. Этим биноклем, изделием российской оборонки, нас премировал мэр одного подмосковного городка после того, как мы сделали для него кое-какую работу.
Чтобы не смущать командующего Силами обороны Эстонии видом этого чудо-бинокля, мы отошли в сторону и принялись по очереди всматриваться в северный берег. На зеленоватом фоне четко вырисовывались танковые капониры, замаскированные пушки и пулеметные гнезда на высоком берегу, виднелись силуэты солдат в стальных немецких касках военных времен. Одиночные патрульные в таких же касках передвигались и по кромке воды.
А вот это, по-моему, было ошибкой. На месте генерал-лейтенанта Кейта или этого Альфонса Ребане я выслал бы парные патрули. И под страхом трибунала запретил бы курить. Возможно, выполнявшие роль фашистских легионеров "эсты" и получили такой приказ, но явно его не выполняли. И хотя курили они, пряча сигареты в ладони, слабые пятнышки света все же были видны.
На выбор у Артиста было два варианта. Легким понтонным мостиком, переброшенным через речку, он воспользоваться не мог - его как бы и не существовало, да и он был весь на виду. Километрах в восьми от позиций был автомобильный мост. Можно было проскочить туда, а потом зайти к легионерам с тыла. Но восемь километров туда и восемь обратно - это час бегом. После такой пробежки сил для активных действий останется маловато. Оставалось одно: попытаться незаметно форсировать речушку вплавь. Она была неширокая, всего метров пятнадцать, и вряд ли глубокая. При одной мысли, что нужно лезть в ледяную воду, невольно пробирала дрожь. Но на войне как на войне.
- Смотри-смотри! - вдруг сказал Муха и протянул мне бинокль. Но я уже и без бинокля заметил, как сигарета в руках одного из патрульных вдруг сделала резкий зигзаг. В бинокль хорошо было видно, как какая-то темная фигура, возникшая наверняка из воды, взяла патрульного за ворот шинели и оттащила за прибрежный валун. Некоторое время ничего не было видно, а затем из-за валуна поднялся легионер в каске, в шинели, в коротких эсэсовских сапогах, со "шмайссером" на груди и побрел вдоль берега, забирая все выше и выше, к танковым капонирам.
Мы с Мухой переглянулись, я спрятал бинокль в карман плаща, и мы вернулись на трибуну. По нашим расчетам, ждать оставалось недолго.
И точно: через некоторое время в руках режиссера Кыпса ожил переговорник "уоки-токи".
- Слушаю! - нервно бросил Кыпс.
- Марик, тут такие дела, - раздался голос помрежа. - Разведчик проник в штаб и уволок полковника.
- Как - уволок?! - завопил Кыпс. - Куда?!
- Не знаю, он запер нас в блиндаже.
- А охрана?! Охрана где?!
- Не знаю, мы не можем выйти из блиндажа.
Генерал-лейтенант выхватил рацию из рук режиссера:
- Капитана Каупа!
- Сейчас развяжем, - пообещал помреж.
- Медлер! - рявкнул генерал-лейтенант.
- Слушаю вас, - вытянулся порученец.
- Всю массовку с этого берега - туда. Перекрыть отходы. Включить электростанцию, осветить берег всеми прожекторами! Выполняйте!
- Есть выполнять!
- Капитана Каупа ко мне!
- Есть капитана Каупа к вам!
Взвыл движок электростанции, осветители развернули все софиты на противоположный берег. Человек двадцать солдат, бивших баклуши на этом берегу, кинулись выполнять приказ. По железу понтонного мостика загремели сапоги, через пять минут весь левый берег был усеян фигурами в немецких шинелях и стальных касках. Вспыхнули прожектора и на том берегу. В их свете черными тенями замелькали солдаты.
- Вот подлюка! - сказал Муха.
- Генерал, вы играете не по правилам, - обратился я к Кейту.
Он даже не счел нужным взглянуть в мою сторону. Зато ответил внук национального героя Эстонии:
- А генералы никогда по правилам не играют. Они их меняют по ходу дела. Как выгодней. Поэтому из военных не получилось ни одного выдающегося шахматиста. Там не сходишь конем через всю доску. А хочется.
- Томас Ребане! - осадил его национал-патриот. - Вам не к лицу высказывать такие замечания в адрес эстонских воинов!
- А я-то при чем? - удивился Томас. - Они сами обосрались.
Шутки шутками, а положение у Артиста было аховое. Вернуться на этот берег с "языком" ему не дадут. Так что в его положении я плюнул бы на "языка", будь он даже и штандартенфюрер СС, выпотрошил бы его на месте, прикончил и уходил задами. Впрочем, в данном конкретном случае потрошить и приканчивать не было необходимости.
Некоторое время я был уверен, что Артист так и сделал, но неожиданно с того берега донесся рык танкового дизеля. Один из "Тигров" окутался черным дымом, выполз из капонира, волоча за собой маскировочную сеть, и начал медленно спускаться по крутому откосу. На него полезли эсэсовцы, замолотили "шмайссерами" по броне. "Тигр" остановился и крутанул башней, сметая стволом с брони отважных легионеров. Потом вновь взревел дизелем и ринулся вниз, набирая скорость. Воды речушки раздались под его пятидесятитонной махиной.
"Тигр" взлетел на низинный берег и замер в угрожающей близости от трибуны: мощный, свирепый, в клубах пара и черном чаду солярки, с длинной 88-миллиметровой пушкой, с фашистской свастикой на квадратной башне, с мокрой маскировочной сетью, которая висела на нем, как невод. Он был похож на злобное чудовище, вырвавшееся из темных глубин истории.
Двигатель заглох. С лязгом открылся люк. Из него появилась сначала немецкая каска, потом шинель с погонами роттенфюрера, а затем и сам Артист в полной эсэсовской форме. Он спрыгнул на землю, вынул из кармана шинели красноармейскую пилотку, выжал ее, старательно расправил и надел вместо каски. Потом поднялся на трибуну, вскинул к пилотке руку и отрапортовал обалдевшему режиссеру Кыпсу:
- Товарищ генерал, ваше приказание выполнено. "Язык" взят.
Кыпс вспомнил, вероятно, обещание Артиста разобраться с ним, юркнул за спину генерал-лейтенанта Кейта и оттуда спросил:
- Где же "язык"? Где он?
- А там, в танке. Пусть его вытащат, а то мне надоело с ним валандаться. Он не тяжелый, но больно уж длинный. Неудобный для транспортировки.
К "Тигру" кинулись капитан Медлер с помрежем и извлекли на свет божий высокого худого человека в мундире офицера СС. Руки его, будто бы вытянутые по швам, были примотаны к телу шнуром, а во рту торчал кляп из его собственной форменной фуражки. При этом создавалось впечатление, что он пытался съесть фуражку, но высокая тулья и лакированный козырек в рот не пролезли и теперь торчали наружу вместе с фашистской кокардой.
- Командир 20-й Эстонской дивизии СС штандартенфюрер СС Альфонс Ребане, - представил его Артист и обернулся к "языку". - Извини, старина. Сам понимаешь, импровизация. Надеюсь, я не очень тебя помял?
Он финкой разрезал шнур, вытащил изо рта "языка" фуражку и нахлобучил ее на голову актера. Потом обратился к Кыпсу:
- Как тебе такой финал битвы на Векше? А вам, генерал? "Эсты, эсты!" Говно на палочке ваши "эсты"!
Мужественное лицо генерал-лейтенанта Кейта побагровело. По-моему, замечание Артиста ему не понравилось.
- Не везет генералу с "Эстом", - проговорил национал-патриот Янсен, обращаясь к Генриху Вайно. - То у него люди тонут. То его сержантов подстреливают старики-охранники. То они сами себя сажают в лужу, как сейчас.
- Не везет, - согласился Вайно. - Я только не понимаю, в чем причина: в "Эсте" или в самом Кейте?
К помосту по понтонному мостику подкатил штабной "уазик", из него выскочил молодой офицер в эстонской форме. Голова у него была перевязана свежим бинтом.
- Господин генерал, капитан Кауп по вашему приказанию прибыл!
- Вы идиот, Кауп! - рявкнул генерал-лейтенант Кейт. - Вы опозорили весь свой отряд! Весь "Эст"! Вы доказали полную свою никчемность!
- Он не виноват, - вступился за капитана Артист. - Откуда он мог знать? Идет легионер и идет. А когда понял, бился, как лев. Мне даже пришлось его слегка успокоить.
- Я разговариваю не с вами! Я разговариваю с моим офицером! - отрезал Кейт. - У вас было сто человек! Сто! И вы не смогли перехватить одного паршивого русского лейтенанта!
- Вы бы поосторожней насчет паршивых русских лейтенантов, - хмуро посоветовал Артист.
Но генерала несло:
- Вам, капитан Кауп, командовать не отрядом "Эста", а чистить солдатские нужники! Да, солдатские нужники! Это, вероятно, единственное, на что вы способны!
- Господин генерал-лейтенант, - снова вмешался Артист. - В армиях всего мира не принято отчитывать офицеров в присутствии подчиненных. Ваше право сделать ему любой втык, но только наедине.
- Я не нуждаюсь в ваших советах!
- А это не совет. Это напоминание об офицерской этике.
- Молчать! - гаркнул Кейт. И, не сдержавшись, добавил почему-то по немецки: - Russische Schwein!*
- Если быть точным, вам следовало бы сказать: "Judische Schwein",** - поправил Артист.
_______________________________________________________
* Русская свинья (нем.)
** Еврейская свинья (нем.)
Он помолчал и довольно мирно произнес:
- А теперь, генерал, вам придется извиниться. Я, возможно, приму ваши извинения. Да, скорее всего приму. Понимаю: вы расстроены и все такое. Будем считать, что это просто сорвалось с вашего языка. Брякнули. Бывает. А теперь сожалеете. Вот и скажите об этом. Вслух.
- Я никогда ничего не брякаю! - взревел Кейт. - И никогда не сожалею о сказанном!
- Прискорбно, - сказал Артист. - В таком случае я вынужден вам ответить.
- Сенька! - завопил я.
Но было поздно. Коротким снизу Артист врезал по скуле генерала открытой ладонью, вложив в удар всю силу своей обиды на подло обманувшую его творческие надежды судьбу. К счастью, своего отношения к фашизму он не стал выражать этим ударом, иначе бы должность командующего Силами обороны Эстонии стала вакантной. Звонкой оплеухи не получилось, но генерал отлетел к низким перильцам помоста, в воздухе мелькнули его начищенные ботинки, и сам генерал исчез из поля зрения почтеннейшей публики.
Артист констатировал:
- Будем считать, что извинения принесены. И я их принял.
- Охрана! - дурным голосом заорал порученец командующего и начал судорожно рвать из кобуры пистолет. Но, как часто бывает в таких случаях, петелька не расстегивалась, пистолет застрял. Два спецназовца были расторопнее. Они вскочили на помост и направили на Артиста десантные "калаши". Капитан Медлер извлек наконец свой ПМ и нацелил в Артиста. Ствол "макарова" дрожал крупной дрожью.
Артист быстро огляделся. Я понял ход его мыслей: капитан не в счет, как разобраться с этими двумя гусаками, он уже понял, а теперь прикидывал маршрут отхода.
Муха дернулся было к нему, но я остановил:
- Охренел?! Трупов сдуру навалят!
- Отставить, - приказал я Артисту.
Он молчал.
- Отставить! - повторил я. - Не понял?
Артист наконец расслабился и буркнул:
- Есть отставить.
Из-за перилец извлекли генерал-лейтенанта Кейта. Он нацелил на Артиста палец, прыгающий, как ствол пистолета капитана Медлера:
- Арестовать! На гауптвахту!
- Я, между прочим, иностранец. И лицо вполне гражданское. Вас это, генерал, не смущает? - поинтересовался Артист.
- Увести! - приказал Кейт.
На Артиста набросили наручники. Под конвоем "эстов" и капитана Медлера его засунули в "уазик", на котором привезли капитана Каупа. "Уаз" рванул с места и помчался за холмы - туда, где сел вертолет командующего и где, вероятно, находилась база спецподразделения "Эст".
Кейт промакнул платком губу, посмотрел на следы крови на платке и обернулся к Кыпсу:
- Никаких Эстонских легионов! Никаких полковников! Хватит лукавить! 20-я Эстонская дивизия СС! Командир дивизии - штандартенфюрер СС Альфонс Ребане! А кому это не нравится, пусть убирается к черту, в Россию!
Он сбежал с помоста и решительно направился к "лендроверу".
- Как мало иногда нужно, чтобы изменить позицию человека, - проговорил Вайно, обращаясь к национал-патриоту.
- Да, - согласился тот. - Всего навсего съездить ему по физиономии. А вы хотели уехать. Я же вам говорил, что стоит остаться. Жизнь часто подбрасывает такие аргументы, до каких никогда не додумаешься. Как вы считаете, в вертолете командующего найдется для нас место?
- Думаю, что найдется.
- Пойдемте, друг мой, - предложил Янсен внуку национального героя. - Вас ждет ваша скромная обитель.
- Минутку! - остановил его Томас и подошел к забытому всеми актеру, игравшему роль Альфонса Ребане.
Он обошел его, с интересом оглядывая, потом положил ему на плечи руки и проникновенно сказал:
- Эх, дедуля, дедуля! И что тебе не лежалось в твоем Аугсбурге? Тихо, спокойно. Не понимаю!
- А фильм все равно будет! - вдруг ни с того ни с сего завопил Кыпс. - Он будет, будет, будет!

Вайно и Янсен с внуком национального героя Эстонии сели в джип и укатили в сторону воинской части. На площадке остались лишь режиссерская группа да взвод солдат. Они завели "Тигр" и пытались загнать его на старое место.
Мы с Мухой на "мазератти" последовали за джипом. Как мы и ожидали, он въехал на ярко освещенную территорию базы "Эста". Через полчаса поднялся вертолет и ушел в сторону Таллина, а затем и джип без пассажиров, с одним только водителем, вырулил на таллинское шоссе.
- Это называется: приехали развлекаться, - сказал Муха. - Домский собор, орган, Европа. Вот тебе и Европа! Ну что, начнем развлекаться?
- Попозже, - сказал я. - Пусть все немного уляжется.

Похоже, тот кинокритик все-таки прав: самые интересные сюжеты в кино разворачиваются за кадром. Не знаю, как фильм "Битва на Векше" будет выглядеть на экране, но закадровое действие начало обретать динамичность.

VIII

В вертолете генерал-лейтенант Кейт сидел, стиснув зубы, смотрел в иллюминатор на проплывающие внизу хрупкие и оттого казавшиеся праздничными огни поселков и деревень. Капитан Медлер даже близко к нему не подходил, верно угадав состояние шефа. Генрих Вайно и Юрген Янсен расположились в креслах в задней части салона, о чем-то негромко беседовали. К Кейту не обращались, понимая, что ему сейчас не до разговоров.
И ему действительно было не до разговоров. Его трясло от бешенства, вжимало в кресло от унижения. Чудовищная нелепость того, что произошло, не укладывалась в сознание. Ему дали по морде. При всех. Ему, командующему Силами обороны Эстонии, дали по морде. И он не нашел ничего лучшего, чем арестовать этого мерзавца. Непостижимо!
Но что он мог сделать? Ввязаться в пошлую, безобразную драку? Но он же цивилизованный человек! Русские всегда иронизировали над стремлением прибалтов быть европейцами. Напрасно иронизировали. Эстония - это Европа. И всегда была Европой в отличие от варварской азиатской России. А быть европейцем - это обязывает. Но так легко рассуждать, пока тебе не дали по морде.
Russische Schwein!
Кейт знал, что он должен был сделать. Да, знал. Он должен был пристрелить этого подонка. Отобрать у охранника "калашников" и выпустить в него весь магазин. Чтобы автомат яростно забился в руках. Чтобы пули кромсали мерзкую плоть, разбрызгивали мозги.
Judische Schwein!
Для Кейта всегда был инфернальной загадкой животный антисемитизм нацистов. Он никогда не понимал антисемитов.
Сейчас понимал.
В России даже евреи становятся хамами!

Проклятье. Как чувствовал: не нужно было лететь на эту идиотскую презентацию. Как знал!

Кейт взял себя в руки. Нет. Все правильно. Он поступил так, как и должен был поступить. Он нашел самый достойный выход из ситуации, из которой достойного выхода вообще не бывает. Но тут же он вспомнил, как бегал вокруг помоста телеоператор "Новостей" с работающей камерой и заскрипел зубами от ярости и бессилия.
Когда в иллюминаторе замаячили красные огни на игле таллинского телецентра, Вайно поднялся со своего места, сел рядом с Кейтом и положил тяжелую руку ему на плечо.
- Выбросьте из головы, генерал, - дружелюбно проговорил он. - Ничего не случилось.
- Не случилось? - вскинулся Кейт. - Да я этого мерзавца...
- Что? - спросил Вайно.
- Да я ему...
- Что? Я понимаю ваши чувства, генерал, но что вы можете ему сделать? Привлечь за мелкое хулиганство?
- Он напал на эстонского офицера при исполнении им служебных обязанностей! Оскорбление нанесено не мне! Оскорбление нанесено Силам обороны Эстонии!
- Присутствие на презентации съемок фильма не входит в ваши служебные обязанности, - возразил Вайно. - А закрытый суд провести не удастся. Этот актер - гражданин России. Будут присутствовать люди из российского посольства, русский адвокат, русские журналисты. И знаете, чем это закончится? Тем, что все забудут и про фильм, и про Альфонса Ребане. Для чего была устроена эта пышная презентация? Чтобы вся Эстония узнала об Альфонсе Ребане. Если вы станете главной фигурой скандала, на нет будут сведены все наши усилия. Бывают ситуации, когда интересы дела должны быть выше оскорбленного самолюбия. Сейчас как раз такой случай, дорогой Йоханнес.
"Дорогой Йоханнес" - это было что-то новое. Но в душе Кейта все еще бурлило от негодования.
- Этот инцидент не удастся скрыть, - проговорил он. - Его снимала программа новостей. Завтра в утреннем выпуске они прокрутят пленку. С соответствующими комментариями.
- Не будет никакой пленки. Я дал указание. Будет нормальный репортаж о презентации фильма. И ничего лишнего. Остыньте, остыньте, Йоханнес. И вы поймете, что я прав.
- Я ценю ваше участие, господин Вайно, но...
- Генрих, дорогой Йоханнес. Для вас я - просто Генрих.
- Мне стыдно за "Эст", - признался Кейт. - Мне стыдно за себя как за командующего. Я провалил всю боевую подготовку "Эста". Если какой-то мальчишка, хоть и повоевавший в Чечне, смог из-под носа ста моих бойцов выкрасть штабного офицера - это позор прежде всего для меня!
- Не спешите с выводами, Йоханнес, - остановил его Вайно. - Я думаю, что с этим мальчишкой, как вы его назвали, не все так просто. Я поручил моему помощнику связаться с Москвой и выяснить, что это за актер и откуда у него такая квалификация диверсанта. У меня остались в Москве старые связи, мы получим эту информацию. Я попросил сделать это срочно, так что давайте подождем, а потом уж будем давать оценки. Кстати, Юрген приглашает нас на базу отдыха Национально-патриотического союза. Вы никогда там не были?
- Не имел удовольствия.
- Вы правильно сказали - удовольствия. Мне приходилось бывать. И уверяю вас: ни разу не пожалел. И потому принял приглашение. Присоединяйтесь, Йоханнес. День был не из легких, не грех и расслабиться.
- Спасибо за приглашение. Но...
- Никаких "но". Заодно поговорим и о серьезных делах. Я думаю, что пришло время для этого разговора.
- Да, конечно. Спасибо. Хотя...
- Вот и прекрасно, - заключил Вайно, давая понять, что он больше не хочет слышать никаких отговорок.
Вертолет приземлился. К нему подкатил микроавтобус Национально-патриотического союза. Не заезжая в город, он вырулил на шоссе, ведущее к побережью, и через сорок минут въехал в ворота усадьбы, расположенной в западной части Пирита.

База отдыха национал-патриотов произвела на Кейта приятное впечатление. Все постройки усадьбы были выполнены в стиле старинных эстонских мыз. Огромную жилую ригу обступали бревенчатые коттеджи с искусной деревянной резьбой, возле риги сохранился даже колодец с потемневшим от времени срубом и длинным журавлем на высокой опоре. Лишь покрыта рига была не дранкой, а стилизованной под старину черепицей из зеленой стеклокерамики.
Внутреннее устройство риги было вполне современным: двадцатиметровый бассейн, несколько саун, большая трапезная с длинным дубовым столом. Обслуга состояла из немолодых женщин и молчаливых мужчин. Юрген Янсен, ставший в роли гостеприимного хозяина настолько значительным, что даже Вайно рядом с ним как бы уменьшился ростом, с усмешкой объяснил Кейту:
- Разочарованы? Я тоже предпочел бы видеть здесь красивых девушек, но увы. Мы вынуждены беречь свою репутацию. Зато повара у нас - высшей квалификации. И массажисты тоже. В этом вы убедитесь.
Кейт убедился. После сауны, бассейна и рук пожилого массажиста, умело размявшего все мышцы генерала, он почувствовал, что все неприятности минувшего дня словно бы отступили куда-то вглубь. И более того, пришло ему в голову: если бы этих неприятностей не было, вряд ли он был бы так близко допущен в общество Вайно и Янсена - двух самых влиятельных людей в Эстонии.
Кейт с нетерпением ждал начала разговора о серьезных делах, для которого, как сказал Вайно в вертолете, пришло время. И ожидание этого разговора еще больше затушевывало пережитые неприятности.

Вайно начал разговор после ужина, когда из трапезной перешли в уютную гостиную с разожженным камином и устроились в креслах вокруг низкого стола, уставленного бутылками.
- Полагаю, Йоханнес, вы удивились, когда я принес вам сценарий Кыпса, - проговорил Вайно, налив в широкий низкий бокал немного французского арманьяка и с видом знатока оценив букет. - Он носился с ним много лет. Вы поняли, почему я обратился к нему именно теперь?
- Я задавал себе этот вопрос, - ответил Кейт. - Но не нашел на него ответа.
- Сейчас - понимаете?
- Начинаю. Фильм Кыпса - предлог. Способ предъявить народу Эстонии нового национального героя. И сделать это в нейтральной форме. Если бы эта инициатива исходила от Национально-патриотического союза или от Союза борцов за свободу Эстонии, это было бы расценено как чисто политический демарш. Соответственно, и фигура Ребане осталась бы лишь мелкой картой в сиюминутной политической игре.
- Вы правы. И все-таки: почему Альфонс Ребане понадобился нам именно сегодня?
Кейт предпочел уклониться от прямого ответа:
- У меня есть догадки, но я хотел бы послушать вас.
- Давайте выпьем, господа, - на правах хозяина предложил Янсен. - Чего вам налить, генерал? Виски, коньяку?
- Водки.
- Ваше здоровье, Йоханнес! - поднял свой бокал Янсен.
- Ваше здоровье, господа!
Кейт выпил водку, даже не почувствовав ее вкуса. Он понимал: от того, чем закончится этот разговор у камина, может зависеть вся его дальнейшая жизнь.
- Я как-то говорил вам, что у Эстонии есть два пути вступления в НАТО: долгий и быстрый, - приступил к разговору Вайно.
- Я помню ваши слова, - подтвердил Кейт. - Второй путь реален, если возникнет угроза независимости Эстонии со стороны России.
- Вы ежедневно получаете те же сводки, что и я. На политику России сегодня влияет несколько основных факторов. Какой, по-вашему, главный?
- Угроза импичмента президенту Ельцину?
- Это важный фактор. Но не главный.
- Югославия? Растущая напряженность в Чечне?
- Нет. Президентские выборы. Они состоятся через год, но именно этим предопределяется сейчас вся политика Кремля. У Ельцина много врагов. И если один из них одержит на выборах верх, президенту Ельцину и его команде не позавидуешь. Его самого изваляют в грязи, а многие из его окружения окажутся в Лефортово.
- Да, в России почему-то любят сотворять кумиров, а потом со сладострастием их свергать, - согласился Кейт.
- Вот именно, вот именно, - покивал Вайно. - А теперь представьте, генерал, что в этой ситуации в одной из прибалтийских республик вспыхивают серьезные волнения русскоязычного населения. У нас в Эстонии. Полиция пытается усмирить их. Но это, как всегда бывает, только разжигает страсти. Волнения переходят в акции гражданского неповиновения. Правительство вынуждено принять жесткие репрессивные меры. Запрет русских политических организаций, закрытие их газет, массовые аресты. Обстановка еще более накаляется. Среди русских националистов найдутся провокаторы. Найдутся, Юрген?
- Непременно найдутся, - ответил Янсен.
- Я тоже думаю, что найдутся. На улицах появится оружие. Станет реальной угроза гражданской войны. Что предпримет президент Ельцин? Он поймет, что у него появился очень хороший шанс восстановить свой престиж - прежде всего внутри страны. Россия заявит о намерении ввести в республику миротворческие силы.
- Ельцин однажды уже сделал это - во время мятежа Пуллопяэской егерской роты, - напомнил Кейт. - Но тогда он ограничился словами.
- А сейчас ему будут нужны дела. Псковская воздушно- десантная дивизия будет поднята по боевой тревоге. Как на это отреагирует НАТО? Единственным способом: Эстонию срочно, в обход всех формальностей, примут в Североатлантический союз. Есть ли у вас, генерал, сомнения в точности этого прогноза?
- Нет, - подумав, ответил Кейт. - Но это - сиюминутная ситуация. Она может измениться в любой момент.
- В деталях - да. Но не в принципе. В политике есть только один критерий - результат. В этом смысле президент Ельцин очень крупный политик. Человек, который развалил Советский Союз, чтобы захватить власть, и расстрелял парламент, чтобы ее удержать, не остановится ни перед чем. Речь даже не о самом Ельцине. Он - "брэнд", знак очень влиятельной политической группировки. При любом раскладе эти люди не упустят возможности выступить защитниками русскоязычного населения. Не потому, что они озабочены их судьбой. А потому, что они озабочены своей судьбой. И мы предоставим им эту возможность... В чем дело? - недовольно прервался Вайно, увидев возникшего на пороге гостиной капитана Медлера.
- Прошу извинить, - проговорил тот. - Господин Вайно, звонит ваш помощник. Он сейчас сбросит на факс информацию, полученную из Москвы. Он хотел бы, чтобы факс приняли лично вы. Позвольте проводить вас к аппарату.
- Спасибо, иду.
Вайно тяжело поднялся и вышел из комнаты. Янсен помешал старинной кованой кочергой угли в камине и внимательно пос- мотрел на Кейта.
- Я давно и с интересом наблюдаю за вашей деятельностью, генерал, - проговорил он. - Но главного так и не понял. Утонули молодые солдаты. Трагично. Как поступает нормальный руководитель? Создать комиссию, провести расследование, строго наказать виновных. Военнослужащий пытался ограбить сберкассу? Указать управлению кадрами на слабую воспитательную работу с личным составом. А вы - в отставку. Откуда в вас это?
- Вам не нравится? - спросил Кейт. Ему была неприятна эта тема. В словах Янсена содержался намек на его прошение об отставке, лежавшее в столе премьер-министра.
- Напротив, очень нравится, - заверил Янсен. - Просто хочу понять.
- Я уважаю в себе профессионала. И не привык перекладывать ответственность на других. В этом смысле я ненормальный руководитель.
- Знаете, о чем я думаю, генерал Кейт? Вы недолго пробудете представителем Сил обороны Эстонии в НАТО. Нет, недолго. И это немного досадно. Такие профессионалы, как вы, очень нужны Эстонии.
Кейт нахмурился:
- Что вы хотите этим сказать?
- Ваша карьера предопределена. В вас есть то, чего нет ни у кого из натовских генералов. Вы знаете российскую армию изнутри. Поэтому вы обречены занять видное место в командных структурах НАТО. В Международном объединенном штабе. Или в Военном комитете.
Кейт не сразу нашелся с ответом. Он никогда никому не рассказывал о своих планах. Даже жене. Боялся сглазить. Янсен же говорил об этом как о чем-то само собой разумеющемся. И смотрел дальше. Намного дальше. Туда, куда сам Кейт боялся заглядывать даже в мечтах.
- Только не убеждайте меня, что вы никогда об этом не думали, - с усмешкой посоветовал Янсен.
- И тем не менее это так, - возразил Кейт. - Я реалист. А это настолько далекие перспективы, что о них не стоит и думать.
- Далекие? - переспросил Янсен. - Как знать, как знать.
И он снова занялся углями в камине.
Воспользовавшись паузой, Кейт попытался оценить то, что услышал.

Генерал-лейтенант Кейт не был шокирован идеей, изложенной Генрихом Вайно. Через него проходили десятки сценариев возможного развития событий. Эти сценарии составлялись аналитиками спецслужб республики. Они отслеживали любые изменения обстановки и просчитывали их воздействие на ситуацию. Почти все они прогнозировали военно-политическую экспансию России и предсказывали утрату Эстонией ее независимости. И сейчас Кейт оценивал не моральный аспект самой идеи и вытекающего из нее плана. Он пытался понять, насколько этот план реален.
Получалось: реален. Более того, этот план начнет осуществляться в ближайшее время. Иначе Вайно не завел бы этого разговора.
Кейт понял: не было никакой случайности в его приглашении на эту базу отдыха. Инцидент на съемочной площадке тут ни при чем. Этот разговор был заранее запланирован. Вайно и Янсену нужен союзник. Именно он, командующий Силами обороны. Почему? Не вопрос. Отряды "Эста" были способны быстро и эффективно подавить все антиправительственные выступления, блокировать очаги опасности и предупредить провокации. Спецподразделение "Эст" для того и было создано. Но сейчас "Эсту" отводилась совсем другая роль. От спецподразделения "Эст" требовалось невмешательство. А верней - активность. Но не в подавлении очагов напряженности, а наоборот - в разжигании беспорядков. Обеспечить такую роль "Эста" мог только генерал-лейтенант Кейт. Или тот, кто займет его место, если он откажется участвовать в заговоре.
А то, что это был заговор, не вызывало у Кейта ни малейших сомнений. Он легко просчитал дальние последствия.
Что происходит на следующей стадии, после того как Эстонию примут в НАТО? Политический кризис. Президент и правительство, оказавшиеся неспособными удержать ситуацию под контролем, уходят в отставку. Назначаются новые выборы. На них побеждают националистические партии. Кто станет премьер-министром? Совершенно очевидно: им станет Генрих Вайно. Парламент, по конституции, избирает и президента. Кто станет президентом? Лидер самой влиятельной партии - председатель Национально-патриотического союза, всеми делами в котором заправляет его серый кардинал Юрген Янсен.
В голове у Кейта словно бы щелкнуло. Он нашел ответ на вопрос, который невольно возник у него с момента приезда на эту базу отдыха. Вайно и Янсен словно бы поменялись ролями. Да, хозяином здесь был Янсен, а Вайно и Кейт - его гостями. Но это не объясняло подмеченной Кейтом подчиненности Вайно. Излагая идею заговора, он все время поглядывал на Янсена, как бы проверяя его реакцию на свои слова. И сам факт, что этот разговор повел Вайно, говорил о многом. Он подставлялся, а в таких делах главные фигуры всегда стараются остаться в тени.
Так кто же здесь марионетка, а кто кукловод? Получается, что кукловод - Янсен? Получалось так. И он уже назвал цену, которую предложат Кейту за участие в заговоре. Но не цена была сейчас главным для Кейта. Главным была конечная цель заговора.
К националистическим идеям Кейт всегда относился брезгливо, считал их игрой на самых низменных инстинктах народа. Ему была ближе позиция либералов, утверждавших, что противостояние с Россией контрпродуктивно, что неразумно загонять во внутреннюю эмиграцию десятки тысяч русских инженеров, врачей, ученых, квалифицированных рабочих, что самим ходом истории и в силу своего географического положения Эстония обречена на сотрудничество с Россией.
Но сейчас он вдруг поразился своей наивности. О каком сотрудничестве с Россией может идти речь? Как можно сотрудничать с этим монстром, не умеющим уважать даже свой народ, насаждающим повальное воровство, варварство, пьянство, хамство? Во всех цивилизованных странах бандитов сажают в тюрьму. И если нет возможности упрятать за решетку бандитскую Россию, значит нужно отгородиться от нее ядерным щитом НАТО, закрыть границы, беспощадно подавить все попытки русских экстремистов навязывать свою волю народу Эстонии.
Национальная идея апеллирует к низменным инстинктам? Пусть так. Но если нет другой, если идея культурной общности с Европой недостаточно действенна, сгодится и эта - как инструмент для достижения цели. Сгодится все!
Все встало на свои места. Оставалось непонятным одно: каким образом внутриполитическая обстановка в республике будет доведена до ситуации взрыва?

В гостиную вернулся Вайно, на ходу просматривая текст полученного факса. Он опустился в свое кресло, дочитал до конца и добродушно взглянул на Кейта.
- Я же вам говорил, генерал, что вы напрасно расстраивались. Вам не нужно стыдиться за своих питомцев из "Эста". Они профессионалы. Просто они столкнулись с профессионалом другого уровня. Этот, как вы его назвали, мальчишка, артист Злотников, прозвище у него, кстати, Артист, действительно рядовой запаса. Но еще три года назад, во время войны в Чечне, он был старшим лейтенантом спецназа и членом одной из самых сильных диверсионно- разведывательных групп. И чеченцы действительно назначали премию в миллион долларов. Правда, не за его голову, а за голову командира группы капитана Сергея Пастухова по прозвищу Пастух. Как я понимаю, это тот молодой человек, который приказал Артисту не оказывать сопротивления при аресте. Третий молодой человек, которого мы видели в компании Пастухова, - Олег Мухин по прозвищу Муха, в прошлом - лейтенант спецназа, тоже из команды Пастухова. В конце чеченской войны их было семеро. Сейчас в живых осталось только пять человек. Кроме Пастухова, Злотникова и Мухина, есть еще бывший капитан медицинской службы Иван Перегудов по прозвищу Док и бывший старший лейтенант спецназа Дмитрий Хохлов по прозвищу Боцман. Весной 96-го года все они были разжалованы и уволены из армии. Формулировка: за невыполнение боевого приказа. Никакой информации об этом нет, но по манере поведения Артиста мы можем догадываться, какого рода было это происшествие.
- Он наглец! - бросил Кейт. - Привыкший к безнаказанности наглец! Война в Чечне превратила их всех в бандитов!
- Вы правы и одновременно не правы. Его не обвинишь в излишнем чинопочитании, это я так мягко говорю, но для него ваши бойцы, генерал, - просто щенки. И он это доказал. Если бы вы знали то, что знаете сейчас, вы восприняли бы все как должное, и не возникло бы никакого инцидента. Не так ли, Йоханнес? Вы же не стали бы упрекать боксера-перворазрядника за то, что он проиграл бой олимпийскому чемпиону?
- Их разжаловали и уволили из армии три года назад, - напомнил Кейт. - За это время они не могли не потерять форму.
- Но, как мы видели, один из них не потерял. Думаю, не потеряли и другие. Я объясню, почему так думаю. Профессии у них сейчас вполне гражданские. Пастухов - владелец небольшого цеха по деревообработке, Перегудов работает в реабилитационном центре для участников афганской и чеченской войны, Злотников - безработный актер. Мухин и Хохлов - совладельцы частного детективно-охранного агентства "МХ плюс". Название образовано из первых букв их фамилий. А "плюс" - это, как я понимаю, их друзья Пастухов, Перегудов и Злотников. Я не назову, разумеется, того, от кого получил эту информацию, - продолжал Вайно. - Скажу только одно: это очень информированный источник. Он дал понять, что команду Пастухова и сейчас иногда привлекают к выполнению специаль- ных заданий. Он дал понять это одной фразой: "Их обычный го- норар за работу - по пятьдесят тысяч долларов на каждого".
Вайно бросил листки факса в камин и кочергой подгреб к ним углей.
- Вот так-то, дорогой Йоханнес. Людям, потерявшим форму, не платят по пятьдесят тысяч долларов.
- Какие специальные задания они выполняют? Чьи? - вмешался в разговор Янсен.
- Меня это тоже интересует. Но задавать дополнительные вопросы своему информатору я не могу. То, что он посчитал нужным мне сообщить, он сообщил.
- Кто знал, что Томас Ребане появится на презентации? - спросил Янсен. - Вы никому об этом не говорили?
- Разумеется, нет. Мог сказать сам Томас, - предположил Вайно.
- Исключено. Он был полностью изолирован от окружающих.
- Кыпс?
- Он узнал за час до пресс-конференции.
- Значит, не знал никто. Только вы, я и ваши люди, - заключил Вайно. - Что вас встревожило?
- Я спрашиваю себя: случайно ли появление этой компании здесь и сейчас?
Вайно усмехнулся:
- Не стыдно, Юрген? Вот вы-то и потеряли форму. Ну какой, скажите на милость, профессионал, отправленный на задание, будет вести себя так, как этот Артист? Ввязываться в представление с похищением штандартенфюрера, а потом - извините, Йоханнес - при всех бить морду командующему?
- Да, конечно. Вы правы, - помедлив, кивнул Янсен. - Я как-то об этом не подумал.
Но и после этих слов лицо у него осталось напряженным, тяжелым. Было ясно, что довод Вайно не показался ему убедительным, а согласился он с ним лишь для того, чтобы не акцентировать внимание на этой теме. Кейт не понял, почему внук эсэсовца, фигура скорей экзотическая, чем значительная, так занимает его собеседников. Но, видимо, с ним было связано что-то важное. Поэтому Янсен спросил:
- Томас не сможет сбежать? Охрана надежная?
- Сбежать? С гауптвахты "Эста"? - переспросил Кейт. - Абсолютно исключено.
- Хочется верить, - кивнул Янсен.
- А с этим Артистом следует поступить так, - предложил Вайно. - До утра пусть посидит на губе, а потом посадить в машину и вывезти из Эстонии.
- Просто так отпустить? - возмутился Кейт.
- Именно так, - подтвердил Вайно, и в голосе его появились нотки недовольства - он не любил, когда его не понимали сразу. - И будем надеяться, что он удовлетворится этим решением и не захочет устроить скандал. Вы хотите спросить, какой скандал он может устроить? Объясняю. Он - иностранец. И лицо сугубо гражданское. Вы сажаете его на военную гауптвахту. На каком основании? Где ордер? Где постановление об аресте? Я очень надеюсь, генерал, что ваши "эсты" не слишком дали волю рукам, когда Артист оказался в их власти. В противном случае он не захочет остаться в долгу, и вам гарантированы совершенно ненужные неприятности.
- Мои солдаты не бьют пленных.
- Вы уверены, что и на этот раз они не отступили от этого весьма благородного правила?
- Уверен. Я видел, как арестованного вели на гауптвахту. Караул смотрел на него с уважением.
- Значит, так и поступим, - заключил Вайно.
Кейту сейчас было безразлично, как поступить с арестованным. Все это осталось далеко позади. Но он понял, что у него появился хороший повод обозначить свою новую роль среди этих высокопоставленных заговорщиков. Роль равноправного партнера, а не послушного исполнителя. Поэтому он резко возразил:
- Нет. Прошу извинить, но это мое дело. И как поступить с арестованным, позвольте решать мне.
Вайно нахмурился:
- Как же вы намерены с ним поступить?
- Он просидит на губе не до завтрашнего утра, а месяц. Да, месяц! И весь месяц будет чистить сортиры! Я его научу уважать эстонскую армию! А потом пусть жалуется хоть в ООН!
- Йоханнес прав, - решительно заявил Янсен, и Кейт понял, что он сделал выигрышный ход. - Это его дело. Он вправе поступить так, как считает нужным. Закончили с этой темой. Переходите к главному.
Такой поворот разговора очень не понравился Вайно. От прихлынувшей крови даже потемнела его крупная бритая голова, из чего Кейт сделал вывод, что у него повышенное давление и даже есть, возможно, предрасположенность к апоплексии. Но Вайно сдержался.
- Согласен, займемся главным, - сухо кивнул он и обратился к Кейту: - У вас есть вопросы?
- Что может послужить толчком для резкого обострения обстановки в республике?
- Не догадываетесь?
Кейт помедлил с ответом. Это был разговор, в котором имело значение каждое слово. И он решил, что не стоит умничать, чтобы случайно не попасть впросак.
- Я чувствую, что это связано с Альфонсом Ребане, но каким образом - не знаю. Вряд ли таким толчком сможет послужить фильм Марта Кыпса.
- Я вам скажу, что вызовет нужную нам реакцию, - проговорил Вайно, сделав крошечный глоток арманьяка. - Фильм - чушь. Даже если Кыпс снимет шедевр, в чем я очень сомневаюсь. Это всего лишь повод для того, чтобы поставить вопрос о возвращении останков Альфонса Ребане в Эстонию. И о торжественном перезахоронении их в Таллине. А вот это, согласитесь, не чушь.
- Торжественное перезахоронение эсэсовца?! - переспросил Кейт. - В наши дни?! В Таллине?!
- Да. В наши дни. В Таллине. На мемориальном кладбище Метсакальмисту.
Сама мысль о том, что сегодня, в конце двадцатого века, в столице демократической Эстонии будут торжественно хоронить останки фашиста, показалась Кейту дичью. Кино - черт с ним, кто сейчас ходит в кино. Но это...
Вайно по-своему расценил его замешательство.
- Вы правы в своих сомнениях. Если эта акция будет проведена национал-патриотами, она вызовет митинги протеста, пикеты. Даже, возможно, попытки сорвать похороны. И не более того. А если это будет государственное мероприятие?
- Правительство на это не пойдет, - убежденно сказал Кейт.
- Добиться этого будет очень непросто, - согласился Вайно.
- Кабинет Марта Лаара на это не пойдет никогда, - повторил Кейт.
- Пойдет, - возразил Янсен. - Мы заявим, что в противном случае Национально-патриотический союз выйдет из правящей каолиции. И кабинет министров отправится в отставку. Март Лаар не захочет расстаться со своим постом. Решение о перезахоронении Альфонса Ребане будет принято.
- И оно будет означать переориентацию всей политики Эстонии, - заключил Вайно. - Вдумайтесь, генерал: торжественное перезахоронение останков не какого-то полковника никому не известного Эстонского легиона. Нет - командира 20-й Эстонской дивизии СС, штандартенфюрера СС, кавалера Рыцарского креста с дубовыми листьями, высшей награды Третьего рейха.
- Это может вызвать очень сильный взрыв возмущения русскоязычного населения, - признал Кейт. - Но не мало ли этого, чтобы разогреть обстановку до ситуации гражданской войны?
- Мало, - кивнул Вайно. - В этой браге не хватает дрожжей. Они будут. Вы совершенно правы, генерал: главная карта в нашей игре - Альфонс Ребане. Но очень важен и его внук - Томас Ребане. Чрезвычайно важен. Почему? Объясню. Но прежде скажу о другом. Членство Эстонии в НАТО - не самоцель. Это внутренняя стабильность, безопасность иностранных инвестиций, интеграция в европейскую экономику. Реализация разработанного нами плана чревата многими неприятностями и даже бедами и для эстонцев, и для русских, которые в общем-то не виноваты, что по воле истории оказались на нашей земле...
- Виноваты, - перебил Янсен. - Их никто не звал в Эстонию. Они ехали сами. Они искали здесь сытой жизни. И чувствовали себя хозяевами. Но хозяева здесь мы. Им придется с этим смириться. Раз и навсегда. Им придется смириться с ролью бедных родственников, присутствие которых мы терпим. Но терпим лишь до тех пор, пока они уважают наши законы, наши традиции и наш язык!
- Успокойтесь, Юрген, вы не на митинге, - заметил Вайно. - Никто не ставит под сомнение вашу верность национальной идее. Мы все понимаем. И понимаем, что без жертв не бывает побед. Мы приведем нашу родину к благополучию не через десятилетия мучительного выползания из нищеты, а уже завтра. Это - цель, близкая сердцу каждого патриота.
- Поэтому мы и обратились к вам, - закончил его речь Янсен. - Поддержка всех патриотических сил нам гарантирована, но главенствовать должна армия. Нам нужна, генерал, ваша решительность, ваш опыт, ваш авторитет военачальника. Мы не сомневаемся, что вы будете с нами в этот ответственный для нашей родины час.
Если бы Янсен прямо спросил, согласен ли Кейт участвовать в заговоре, он без колебаний сказал бы "да". Но поскольку вопрос был неявным, Кейт решил, что и его ответ может быть таким же неявным. И в случае, если эта гостиная прослушивается, чего Кейт вовсе не исключал, никто не сможет обвинить его на основании записи этого разговора в участии в заговоре.
Если заговор провалится.
Но он не мог провалиться.
Когда идея отвечает внутренним потребностям всего общества, от темных крестьян и люмпен-пролетариев до интеллектуалов, она становится несокрушимой. И нужно быть бездарным организатором, чтобы ее погубить. Генерал-лейтенант Кейт не считал себя бездарным организатором. И он не видел сил, которые могли бы противостоять заговору.
Не было таких сил.
Но все же он не сказал: "Да".
Он сказал:
- Я никогда не давал поводов усомниться в моем патрио- тизме.
- Другого ответа мы и не ждали. - Вайно поднял бокал с остатками арманьяка. - За наше единство, друзья. Вижу Эстонию в составе объединенной Европы. Вижу ее расцвет. Вижу вас, генерал, представителем эстонских вооруженных сил в НАТО. Да поможет нам Бог.
Он допил арманьяк, Янсен тоже осушил свой бокал. Пришлось пить до дна и Кейту, хотя эти сто граммов были для него явно лишними. Но не выпить было нельзя. "Ничего, отосплюсь", - подумал он.

Но в эту ночь генерал-лейтенанту Кейту выспаться было не суждено. Когда он под утро вернулся домой и провалился в тяжелый сон, раздался требовательный звонок телефона спецсвязи. Кейт нашарил трубку на прикроватной тумбочке, бросил:
- Слушаю.
- Докладывает оперативный дежурный. На связи капитан Кауп. Требует немедленно соединить с вами.
На Кейта словно бы вылили бадью ледяной воды.
- Соединяйте, - приказал он.
В трубке раздался голос командира отряда "Эст":
- Господин генерал-лейтенант, у нас ЧП!

IX

Бывают ситуации, когда требуется проявить изрядную изворотливость ума, чтобы найти оптимальное решение. А бывает и так, что нечего и мозги сушить: решение уже найдено до тебя, остается только грамотно его применить.
Артист вполне наглядно показал, как можно проникнуть в расположение противника. И хотя нам предстояло инфильтроваться не в бутафорский укрепрайон, охраняемый бутафорскими эсэсовцами с заряженными холостыми патронами "шмайссерами", а в реальную воинскую часть спецподразделения "Эст" с соответственно вооруженной охраной, опыт Артиста вполне мог сгодиться и тут.
В половине первого ночи, когда лагерь "Эста", гудевший от начальственного разгона, как потревоженный пчелиный улей, немного утих, мы с Мухой отогнали "мазератти" километра на два от базы "Эста" и припрятали ее в придорожном березнячке, закидав сеном из похудевшего за зиму стога. Все документы выложили из карманов и спрятали за обшивку багажника, а ключи от тачки положили под правое заднее колесо - на тот случай, если придется возвращаться поодиночке. Никакого оружия у нас не было и быть не могло, а бинокль мог пригодиться.
Самое досадное, что у нас не было никакой подходящей одежды, кроме тех приличных костюмов и плащей, что были на нас. А камуфляжки нам сейчас очень не помешали бы. Но кто знал. В Европу ехали - развлекаться, вести светскую жизнь!
Мы заперли тачку и бодрой рысцой по подсушенному ночным морозцем асфальту и хрустящему под ногами песку обогнули базу "Эста" и вышли с тыла на левый фланг эсэсовского укрепрайона, линия которого четко рисовалась в темноте цепочкой фонарей, подвешенных на шестах.
Мы рассуждали так. Если рыжий режиссер Кыпс не врал, что у "Тигров" полный боекомплект и что на позиции доставлен тол, которым все оборонительные сооружения при отходе эсэсовской дивизии будут взорваны, то там наверняка выставлена охрана. Ну, мало ли - чтобы не забрел посторонний или алкаши из соседней деревни не открутили башню у танка на предмет сдать ее в металлом. Не знаю, правда, как здесь, а в России этот промысел сейчас в ходу. И охрана эта не может быть слишком серьезной - человек пять-шесть, вряд ли больше. И рассредоточена она почти на полкилометра: от крайнего "Тигра" до штабного блиндажа. И если все это так, то на первом этапе наша задача: незаметно отключить двоих, переодеться в их камуфляж, а уже потом, под видом своих, разоружить и запереть в штабном блиндаже и остальную охрану, обрезав им все средства связи. А там можно будет переходить и ко второму этапу.
Мы залегли за пригорком, Муха настроил бинокль и почти сразу сказал:
- Один есть. Полюбуйся. Лежит на танке.
Я посмотрел в бинокль. Действительно, на корме "Тигра", второго с фланга, в свободной позе расположился боец "Эста". Лежал он на спине, закинув руки за голову, нога на ногу, "калаш" рядом. Его поза показалась мне странной. И только потом я сообразил, что это как раз тот "Тигр", на котором Артист вывез "языка". Его все-таки сумели вернуть на позицию, и разогретая от бешеного напряжения двигателя броня еще хранила тепло.
- Во дает! - сказал Муха. - Часовой! Часовой должен прежде всего охранять себя. Потом - вверенный ему объект. А этот валуй кого охраняет? Или решил, что не от кого? Опасное заблуждение!
Но меня интересовало другое. Один. А где остальные?
Больше никого не было видно. Я осмотрел всю позицию и передал бинокль Мухе. Но и Муха никого не увидел. Он даже расстроился:
- Вот засранцы! Нам же две камуфляжки нужно, а у нас, получается, будет только одна!.. А! Нет. Вот и вторая идет. Идет, голуба, идет!
К "Тигру" неторопливо приблизился второй спецназовец, забрался на танк, пристроился рядом с первым. Мы еще немного выждали. Больше никого не было.
Я кивнул:
- Пора.
Муха наскреб подмерзшей грязи, растопил ее в ладонях, умылся ею, скользнул в кустарник и исчез в темноте. Я тоже прошелся по физиономии грязью и взял левее.

И все исчезло. Не было ни времени, ни пространства, ни воздуха, ни земли. Я сам был воздухом, землей, пространством и временем. Я словно бы лежал на месте, а все наплывало на меня: обступали холмы, изрытые траншеями, надвигались сверху осветительные фонари, вырастали темные туши "Тигров". Иногда я оказывался на пути зарослей ивняка или орешника, и тогда я просто отклонялся в сторону, чтобы не мешать их движению, пропускал их мимо себя. Муху я не видел и не мог видеть, но точно знал, где он в какую секунду. И он знал, где в любую секунду я.
Вот и левая гусеница "Тигра" приблизила траки вплотную к моему лицу.
Вот сверху донеслась мягкая эстонская речь с ее протяжными гласными и дифтонгами.
И вдруг все движение прекратилось. Это означало: начали. И мы начали.
Я сбросил ближнего ко мне спецназовца с брони, подхватил его автомат и сунул ствол в его раскрытый от неожиданности рот.
- Спокойно, - негромко сказал я. - Все в порядке, ты у друзей.
Не знаю, что в это время происходило с правой стороны танка, но через десяток секунд раздалось натужное пыхтение, Муха приволок на мою сторону своего клиента, потом сходил за его "калашом". Вернувшись, объяснил:
- Больно уж здоров. Пришлось отключить.
По мысли создателей спецподразделения "Эст", оно должно было выполнять антитеррористические и полицейские функции, поэтому в штатное снаряжение каждого бойца входила пара наручников. Что было для нас очень кстати. Мы сковали браслетками руки наших пленников и посадили рядом, прислонив спинами к гусеничным каткам. Клиент Мухи уже пришел в себя, только все время вертел головой, будто бы шею ему сдавливал слишком тугой галстук. А мой все отплевывался, хотя ствол "калаша", который он некоторое время держал во рту, был чистый. Ну, разве что в смазке. А если в смазке, сам виноват, личное оружие после чистки и смазки нужно протирать досуха. Вот теперь и отплевывайся.
- Где остальные? - спросил я моего клиента, рассчитывая, что он оценит деликатность моего с ним обращения: все-таки я не применил к нему почти ни одного болевого приема. Но он не оценил. Он гордо поднял голову и что-то произнес по-эстонски.
- Говори по-русски, - попросил я.
- Не понимаешь по-эстонски?
- Не понимаю.
- Тогда тебе нечего делать на эстонской земле!
Муха ласково похлопал его по щеке и проникновенно сказал:
- Я турист, понял? И очень плохо воспитан. Дурное влияние улицы, знаешь ли, трудное детство. Туристы не обязаны знать эстонский. А будешь в......ться, схлопочешь. Имя?
- Валдис Тармисто, заместитель командира второго взвода третьей роты отдельного батальона спецподразделения "Эст", - отрапортовал клиент, верно угадав за проникновенностью Мухи его мгновенную готовность перейти к методам допроса, не предусмотренным Женевской конвенцией.
- Хватит-хватит, - остановил его Муха. - Никогда не говори больше того, о чем тебя спрашивают. А то выдашь военную тайну. А ваши тайны нам на хрен не нужны. Тебе, Валдис, задали вопрос: где остальные? На него и отвечай. Ты понял?
- Так точно, понял. В блиндаже. Они в штабном блиндаже.
- Сколько их там?
- Четыре человека.
- Сколько всего в охране?
- Они и мы. Больше нет.
- Что они делают в блиндаже?
- Я не знаю. Сидят. Петер знает, он только что оттуда пришел.
- Что они там делают, Петер? - спросил Муха у второго.
- Играют в карты. В покер.
- А ты почему не играешь?
- Я больше не мог. Я проиграл все деньги.
- Во сколько смена? - спросил я.
- В шесть утра. В шесть ноль-ноль, - отрапортовал Валдис.
Я взглянул на свою "сейку". Два ночи. Нормально.
- Поднимайтесь, - приказал я.
Они встали. Валдис был примерно моего роста, а Петер на полголовы выше. Муха снова расстроился:
- Опять моего размера нет!
- А что ты хотел? Эстонцы - самая высокая нация в мире. Ладно, придумаем что-нибудь. Раздевайся! - приказал я Валдису.
- Я не могу голый, - запротестовал он. - Я могу простудиться!
- Мое наденешь. Хороший костюм, хоть и не от Хуго Босса. А плащ как раз от Хуго Босса. Но для хорошего человека не жалко. Быстро! - приказал я.
Если честно, плаща мне было жалко. Не потому, что он был от Хуго Босса. А потому, что его выбрала и купила мне Ольга. И она расстроится, когда я скажу, что его потерял или его у меня украли. Врать, конечно, нехорошо, но не говорить же ей, что я обменял его на обмундирование спецподразделения "Эст". Не поймет.
Все-таки в "Эсте" кое-чему учили неплохо. Через две минуты заместитель командира второго взвода Валдис Тармисто был в моей одежде, а я в его камуфляже.
- А теперь слушайте. Сейчас мы идем в штабной блиндаж. Без фокусов, - предупредил я. - Убивать мы вас не будем, но колени прострелим. И будете до конца жизни хромать. Когда подойдем, постучите и попросите отпереть.
- Они не запирают, - сказал Петер. - От кого?
- Тем лучше. Тогда просто войдете.
- А потом будет что?
- Потом будет ничего. Останетесь играть в карты. До конца смены. Все ясно? Двинулись!
Я прошел вперед - на случай, если еще кто-нибудь из охраны проиграется и выйдет подышать свежим воздухом. Муха шел сзади с автоматом, поставленным на боевой взвод. Понятно, что стрелять даже по ногам пленников мы не собирались, но в случае чего пальба над головами могла дать нам возможность смыться.
Тяжелая дверь штабного блиндажа была приоткрыта, оттуда тянулся сигаретный дым, слышались возбужденные голоса. Когда мы появились из-за спины Петера, разгоряченные покером "эстовцы" не сразу поняли, кто мы такие и что нам нужно. А когда поняли, оцепенели и утратили всякую способность к сопротивлению.
Очень может быть, что они были неплохими солдатами и на показательных выступлениях вызывали восхищение зрителей. Но они ни разу не стреляли в живого человека, не всаживали ему под лопатку нож и не слышали, как хрустят под руками шейные позвонки. А мы слышали. За нами был страшный опыт нашей войны. И воевали мы в Чечне не с солдатами. В Чечне мы воевали с волками. И потому сами стали волками. Нам пришлось стать волками, чтобы выжить и победить. Мы не победили, но выжили. А опыт волчьей войны так и остался в нас, проник в самые наши гены и давал о себе знать в минуты опасности. И те, с кем сталкивались мы в эти минуты, чувствовали нашу волчью суть.
Мухе повезло: среди самой высокой нации в мире нашелся и нормальный человек, всего на десяток сантиметров выше Мухи. Так что теперь мы оба были экипированы одинаково - как бойцы спецподразделения "Эст". Только Муха был толще: он натянул камуфляж на костюм - не из жлобства, а чтобы камуфляжка не болталась на нем, как на вешалке.
Обраслетив охрану и обрезав телефон, мы заперли блиндаж снаружи на все засовы, свалили их "калаши" у стены, потом умылись из лужи и напрямую, не скрываясь, двинулись к ярко освещенному гарнизону. Так, как возвращаются в часть часовые, сдав разводящему свои посты - не слишком медленно и не слишком быстро: "калаши" на плече, небрежно сдвинутые на затылок форменные камуфляжные кепарики. Часовой с угловой вышки что-то крикнул нам, но я лишь неопределенно махнул рукой: то ли привет, то ли не до тебя. Понимай как знаешь.
Сошло.
Второй этап нашей операции вошел в решающую стадию. И тут любая ошибка могла быть очень даже чреватой. Нужно было учитывать и то, что весь командный состав "Эста" вздрючен разгоном, который наверняка устроил ему генерал-лейтенант Кейт, а младшие командиры соответственно вздрючили рядовой состав. Оставалось надеяться только на то, что с момента отлета командующего прошло достаточно времени, а неприятный эпизод с русским разведчиком относился не к службе, а к делу в общем-то постороннему и не слишком серьезному - к кино. А кино - это развлечение.
И все-таки.
Главное в таких ситуациях - расслабиться. Тоже - как бы раствориться в окружающем. Чтобы от тебя исходило не больше напряжения, чем от мирно пасущейся на лугу коровы. Не всегда это получается. Но на этот раз у нас получилось.
Два бойца "Эста", курившие у ворот КПП, очень удивились, когда обнаружили, что в грудь им уперлись стволы наших "калашей", и никак не могли понять, чего хотят от них эти солдаты, такие по виду свои. Ну, это дело мы им быстренько объяснили. Четверых "эстовцев", несущих ночную вахту на КПП, мы обезоружили, прицепили наручниками к трубам водяного отопления, а старшему лейтенанту, начальнику караула, велели проводить нас на гауптвахту. По его приказу часовой отпер дверь губы, а больше нам ничего и не требовалось. Мы заперли их в караулке, взяли ключи и углубились в коридор, куда на обычных гауптвахтах выходили двери камер.
Но в этом гарнизоне губа была необычная. Камеры отделялись от коридора не стеной, а решеткой, как в американских тюрьмах, как их показывают по телевизору. Всего на губе было четыре камеры. Две из них пустовали, а две другие, в конце коридора, расположенные друг против друга, были обитаемыми. И картина, которую мы увидели, осторожно подкравшись, была прямо-таки умилительной.
На бетонном полу возле решетки одной из камер сидел Артист, подстелив под задницу арестантский тюфяк и набросив на голые плечи эсэсовскую шинель. Все его облачение, в котором он ходил за "языком", сушилось на батарее. Обняв руками голые колени, он с интересом слушал то, что из-за другой решетки ему рассказывал внук национального героя Эстонии Томас Ребане. Немецкие сапоги с короткими голенищами стояли рядом с Артистом, точно бы готовые к тому, что в них сунут ноги и продолжат "дранг нах остен". Или, как это было в феврале 44-го, "нах вестен".
Томас сидел не на полу, а в придвинутом к решетке мягком кресле, на нем была красная шелковая пижама и домашние тапочки. На коленях у него лежала какая-то рукопись, он читал ее и переводил или пересказывал Артисту ее содержание.
Сама камера, в которой обитал потомок эсэсовца, меньше всего напоминала губу. Скорей - номер в приличной гостинице: мягкая кровать, телевизор, устланный ковровой дорожкой пол. И даже на решетке была плотная штора, которой постоялец этой замечательной камеры мог в любой момент отгородиться от внешнего мира.
Это и была, как я понял, та скромная обитель, про которую сказал национал-патриот Юрген Янсен.
Времени у нас было в обрез, но я все-таки не удержался и прислушался к рассказу Томаса.
- А дальше так, - говорил он, заглядывая в рукопись. - "Вечер того же дня. Красавица Агнесса лежит на тахте, покрытой персидским ковром. Она практически обнажена. Она открывает глаза и видит перед собой полковника Ребане. Агнесса: "Ах! Я была без сознания! Вы воспользовались моей беспомощностью!" Полковник Ребане: "Милая фройляйн, я не отношусь к той категории мужчин, которые получают удовольствие от обладания бесчувственной женщиной". Агнесса: "Вы даже не притронулись ко мне? Это правда?" Полковник Ребане: "Да, это правда". Агнесса: "Ах, я никогда не встречала таких мужчин!"
- "Практически обнажена" - это красиво, - оценил Артист. - Эта сучка и есть русская шпионка, которую подослали к полковнику?
- Почему сучка? - обиделся Томас Ребане. - Пожалуйста, не оскорбляй даму. В конце концов, очень может быть, что она моя бабушка.
Он приготовился читать дальше, но нам пришлось прервать их увлекательное занятие.
- Зэка Злотников, с вещами на выход! - скомандовал Муха, отпирая его камеру.
Артист недовольно покачал головой:
- Вечно ты, Муха, торопишься. Куда я в таком виде пойду? Шмотки не высохли.
- На себе досушишь. Быстрей! - приказал я.
- А меня? Возьмите меня, ребята! - взмолился внук национального героя. - Мне очень нужно отсюда свалить! Что вам стоит? Возьмите!
- Давай возьмем, - поддержал Артист, с отвращением натягивая влажную гимнастерку. - Малый нормальный. И у него есть кое-какая любопытная информация. Очень даже любопытная.
- Отставить! У тебя все шутки. А тут не шутки. Нам бы самим выбраться.
- Вот так всегда, - уныло заключил Томас Ребане. - Каждый думает только о себе. А выручить другого человека, который попал в беду, - куда там. Своя задница всегда ближе к телу.
- Рубашка, - поправил Муха. - Своя рубашка ближе к телу.
- У кого-то рубашка, а у вас жопа! - парировал потомок эсэсовца.
- В какую беду ты попал? - спросил я.
- Не знаю, - хмуро ответил Томас. - Но от этого мне не лучше. От этого мне хуже.
- Я бы взял, - сказал мне Муха. - Тут все не так-то просто. Берем?
- Черт с ним! Выпускай!
- Только быстро, быстро! - скомандовал Муха, отпирая решетку.
Томас похватал какие-то шмотки, сунул их в спортивную сумку и как был, в пижаме и тапочках, выскочил из камеры.
- Сценарий не забудь, - напомнил Артист. - Потом дочитаем. И обуйся!
Томас запихнул рукопись в сумку, сунул ноги в туфли и рванул к выходу.
- Стой! - остановил я его. - Все делать только по моей команде!
После треволнений минувшего дня весь лагерь спал беспробудным сном, но следовало соблюдать предельную осторожность. В любой операции самое важное и самое трудное - чисто уйти. И я сомневался, что нам удастся пройти по лагерю такой толпой и не привлечь нежелательного внимания. К губе-то мы шли нормально: начкар, с ним два солдата. Картина привычная и не вызывающая никаких вопросов. А сейчас нежелательным было любое внимание. Даже какой-нибудь дневальный, сдуру глянув в окно и увидев такую компанию, немедленно поднимет тревогу. Да и то сказать: два солдата спецподразделения "Эст", с ними эсэсовец в шинели с погонами роттенфюрера, но в красноармейской пилотке, и совсем уж какой-то придурок в красной пижаме и со спортивной сумкой в охапке.
Поэтому я забрал начальника караула и прошел с ним к штабному "уазику". Водителя не было. Я приказал начкару сесть за руль и подогнать "уаз" к дверям губы. Потом за руль сел Муха, начкар рядом с ним, а я устроился на заднем сиденье, потеснив Артиста и Томаса. Ствол моего "калаша" упирался в спину начкара, напоминая ему о том, что любая самодеятельность нежелательна. Перед КПП я приказал ему выйти и открыть ворота. После этого мне осталось только вернуть его в караулку КПП и зафиксировать наручниками.
Путь был свободен. Позади было тихо. Кажется, обошлось. Но едва мы отъехали на километр и лагерь "Эста" скрылся за холмом, Артист приказал Мухе остановить машину.
- В чем дело? - спросил я.
- Мне нужна эта тачка, - заявил Артист. - Примерно на час. - Он обернулся к Мухе: - Поможешь?
- Почему нет? А что делать?
- Скажу.
- Кончай! - приказал я. - Хватит с нас приключений!
Но Артист не сдавался.
- Пастух, сегодня мой день, - сказал он. - Не мешай, а? Иди с Томасом к моей тачке и жди нас. Мы вернемся самое большое через час. И не спрашивай, что я хочу сделать.
Я колебался. Не нравилось мне это дело. И Артист не нравился. Какая-то дурь была в нем.
- Я не часто тебя о чем-то прошу, - проговорил он. - Сейчас прошу. Ну?
Никогда я его таким не видел.
- Ладно, валите, - разрешил я, хотя мой внутренний голос прямо-таки вопил, протестуя. - Но чтобы через час были.
Артист сразу повеселел.
- Муха, гони вкруговую, - приказал он. - К понтонному мостику. А там разберемся.
Мы с Томасом выгрузились из "уазика" и потащились к стогу, возле которого была спрятана "мазератти". Пока я очищал тачку от маскировки, Томас переоделся в свой элегантный серый сюртук и спохватился:
- А плащ? Я забыл плащ!
- Какие проблемы? Сходи и возьми, - предложил я.
- Это ты так шутишь, да?
Я не ответил. Он уселся на переднее сиденье. Я завел машину, вывел ее на асфальтовую дорогу и поставил так, чтобы сразу увидеть Артиста и Муху, если они собьются с пути и появятся впереди или сзади нас.
Томас с робкой надеждой спросил:
- У вас выпить ничего нет?
- Ну ты даешь! - восхитился я. - Сейчас только об этом и думать!
- А ты бы о чем думал, если бы тебя продержали две недели на минеральной воде "Нарзан"?
Он надолго задумался, а потом задал вопрос, который, судя по всему, уже давно вертелся у него на языке:
- Вы кто, ребята?
- А ты? - вопросом на вопрос ответил я. - Кто ты? Если ты внук национального героя, почему тебя держат на губе?
- Они называют это - под домашним арестом, - объяснил Томас. - В Таллине я сидел дома. С охранником. А сейчас должен быть на съемках. Не возить же меня каждый день из Таллина. Вот и пристроили на губу. С гарантией, что не свалю.
- Почему ты хочешь свалить? Почему они тебя не отпускают?
- Я им нужен.
- Зачем?
- Не знаю. Это все - раскрутка. Понимаешь? И фильм - раскрутка. И презентация. И я на презентации. Они раскручивают.
- Тебя?
- Нет. Альфонса Ребане.
- Твоего деда, - уточнил я.
- Да никакой он мне не дед! Его и близко не было в нашей семье! Он просто однофамилец. Ребане, если по-русски, - это Лисицын. И больше ничего общего у меня с ним нет. В этом-то все и дело!
- Точно?
- Еще бы не точно!
- Так, - сказал я. - Это кино, похоже, поинтересней того, что мы видели. Ты все расскажешь. Но не сейчас. Сначала дождемся ребят.

Прошел час. Их не было.
Час двадцать. Их не было.
Час сорок. Никого.
Я сидел в анатомическом водительском кресле "мазерат- ти", облегающем спину и задницу, как объятия любимой жены, но ерзал, как на иголках. Вопрос был только один: что произойдет раньше - в лагере поднимут тревогу или они вернутся.
Мой внутренний голос возмущенно молчал. Обиделся, что я к нему не прислушался.
Темнота сгустилась так, как бывает только перед началом рассвета. С того места, где стояла наша тачка, были видны отсветы яркого лагерного освещения, а дальше справа - тусклая цепочка огней над укрепрайоном Эстонской дивизии СС.
И вдруг я заметил, что эти огни погасли. Были - и нет. Я даже сначала подумал, что мне показалось. Всмотрелся - не показалось. Ни единого огонька.
Что бы это могло значить?

4-10. Начало рассветать. Ребят не было. У меня в душе появилось тяжелое предчувствие беды.

4-30.

- Вон они! - вдруг сказал Томас.
- Где?
- Да не впереди - сзади!
Я врубил заднюю скорость. Через две минуты Артист и Му- ха ввалились в машину, Артист хрипло выдохнул:
- Все в порядке. Гони!
- А где "уазик"?
Он неопределенно махнул рукой:
- Там бросили. Вместе со всеми "калашами". Гони, Сере- га, гони!
Я не заставил себя упрашивать. Единственным моим жела- нием было оказаться от этих мест как можно дальше. И как чувствовал: не успели мы отъехать километра на три, как до нас донесся вой сирены - в лагере "Эста" объявили тревогу. Я дал под сотню - больше не позволяла дорога, она была слишком узкая и извилистая, петляла между холмов. Но минут через пять Артист попросил ехать помедленней. "Мазератти" огибала высокий холм, поросший ельником и мелкими соснами.
- Тормозни! - скомандовал Артист. - Теперь мы в полной безопасности.
Я остановил тачку. Артист выпрыгнул из машины и полез по холму вверх, жестами предлагая нам следовать за ним. Поднявшись метров на сто, остановился.
- Вот отсюда все хорошо будет видно, - удовлетворенно сообщил он.
Я осмотрелся. Уже заметно рассвело. С косогора хорошо просматривались холмы левого берега реки, исполнявшей роль Векши, но было слишком далеко, чтобы разглядеть блиндажи и окопы. По полям, обтекая холмы, стелился туман. Из него прорастали березовые перелески, стога. Было сыро, пахло прошлогодней листвой. У нас в Затопине - морозы и вьюги, а здесь - почти весна. Было что-то очень приятное в этой мирной, доброй к человеку земле.
Артист напряженно всматривался в сторону "Векши".
- И чего мы ждем? - спросил я. - Когда совсем рассветет?
- Нет. Когда они доберутся до блиндажа и включат свет.
- И что будет?
- Увидишь.
Ожидание затягивалось. Воспользовавшись этим, Муха стащил с себя камуфляжную куртку, потом брюки и выругался:
- И все ты, Артист! Из-за тебя хорошие штаны испортил!
На брючине его костюма темнело мазутное пятно.
- Очистишь, - отмахнулся Артист. - Бензинчиком ототрешь. Да что же они тянут? Их же люди в блиндаже! Неужели никому не придет в голову пойти и проверить, что с ними?
И тут над укрепрайоном зажглась гирлянда огней.
- Все! - завопил Артист. - Смотрите!
И мы увидели.
Сначала беззвучно вспухли холмы. По всей линии обороны засверкали словно бы злобные шаровые молнии. Земля вздыбилась, из нее выстреливали картечные сгустки камней, как из жерла проснувшегося вулкана. И лишь потом на наши ушные перепонки обрушился грохот взрыва. Верней, серии взрывов, которые сливались друг с другом, образуя жуткий утробный гул. И не успела осесть поднятая на десятки метров земля, как начались короткие резкие взрывы. Я уже понял, что это такое: это начал рваться боезапас в "Тиграх".
От внезапной тишины даже зазвенело в ушах.
- Вот вам, суки, битва на Векше! - изрек Артист. - Валим!
Мы скатились к дороге, погрузились в тачку. Артист сел за руль и погнал "мазератти" к шоссе, которое связывало Тарту с Таллином.
- А теперь объясни, что это было, - попросил я Артиста.
- Да все очень просто. Мы вывели цепь на рубильник, которым включается освещение. Единственная проблема была - взрыватели не сразу нашли. Они были в снарядном ящике в штабном блиндаже.
- И пришлось поуродоваться, пока перетаскали тол к танкам, - добавил Муха. - До чертовой матери они его наготовили.
- А насчет трупов можешь не беспокоиться, - заверил меня Артист. - Все кадры сидели в штабном блиндаже. А рядом с ним ничего не взрывалось.
- Это, конечно, утешает, - сказал я. - Но я тебя спросил не о том, каким образом вы замкнули взрывную цепь. Я тебя спросил совсем о другом.
- Понимаю. Я просто реализовал сценарий. Все точно по тексту. Получив приказ из ставки фюрера, доблестные эстонские патриоты отступили. А перед этим взорвали свои позиции. Вместе с боевой техникой. Чтобы она не досталась врагу.
- С какой техникой?
- Со всей. Четыре "Тигра". И с десяток крупповских пушек.
- Артист, твою мать! - сказал я. - Ты хоть понимаешь, что натворил?
- А что я натворил?
- Это теракт! И вмешательство в дела суверенного государства!
- Ничего подобного, - возразил он. - Я лишь слегка подкорректировал творческий процесс. Денег на новую технику у них нет. И даже за эту расплатиться не смогут. И значит - кина не будет.
- Почему ты это сделал? - удивленно спросил Томас Ребане.
- Сценарий мне не понравился. Характеры схематичны, а диалоги написаны газетным языком.
Томас взглянул на меня:
- Он шутит?
- Да, шучу, - резко сказал Артист. - Но могу и без шуток. По этому сценарию отца моего героя сослали в Сибирь или расстреляли. Моего отца никуда не ссылали. Но его брат, две тетки и мой дед с бабкой - все они лежат в Бабьем Яру. Объясняю специально для тебя, наследник героя. Бабий Яр - это овраг в Киеве, между Лукьяновкой и Сырцом. В сорок первом году фашисты расстреляли там семьдесят тысяч евреев. Среди них были и все мои предки. Мне до феньки, кто их расстреливал: СС или просто зондеркоманды. И были ли среди них эстонцы - это мне тоже до феньки. Фашисты не имеют национальности. Теперь понятно, почему мне не понравился этот сценарий? И закончим на этом.
Шоссе выскочило из перелеска и тянулось вдоль железнодорожной ветки. Впереди показалась платформа пригородной электрички.
- Высадите меня здесь, а сами уезжайте, - сказал Томас Ребане без особой уверенности в голосе.
- Хочешь вернуться на губу? - спросил я.
- Нет, я не хочу. Но вам нужно делать ноги. Очень быстро. Если вас прихватят, у вас будут большие проблемы.
- Если мы тебя высадим, нас прихватят гораздо быстрей, - резонно заметил Муха. - Сначала отловят тебя. Ты им все выложишь: и где мы, и на какой тачке. После этого отловить нас - раз плюнуть.
- Почему я им все выложу? - обиделся Томас.
- Потому что ты не Зоя Космодемьянская.
- Это такая партизанка? - припомнил он. - С гордо поднятой головой?
- Она самая, - подтвердил Муха.
- Да, я не Зоя Космодемьянская, - самокритично признал Томас.
- Поэтому сиди и не рыпайся.
- Из-за меня у вас будут дополнительные неприятности, - счел своим гражданским долгом предупредить он.
Артист усмехнулся:
- Одной больше, одной меньше - без разницы.
- И ты должен нам кое о чем рассказать, - напомнил я. - Ты нас заинтриговал.
- Тогда купите мне водки, - потребовал Томас.
- Совсем обалдел малый! - изумился Муха. - Кто же пьет водку в пять утра?
- Я! - твердо сказал Томас. - Вон там, рядом со станцией, ночной универсам. Там продают все. И водку тоже. Иначе я с вами не поеду. И ничего не расскажу.
- Тормозни, - кивнул я Артисту. - Муха, сгоняй. Ты у нас единственный, кто нормально одет.
- Что будем брать? - деловито спросил Муха, словно всю жизнь только и занимался тем, что бегал за водкой.
- Все равно, - сказал Томас. - Только много!
Через двадцать минут Муха вернулся в машину. В руках у него был полиэтиленовый пакет с побрякивающими бутылками. Не успел Артист тронуться с места, как Томас извлек из пакета бутылку и начал зубами выдергивать пластмассовую пробку.
- Стой! - заорал Муха. - Это же бензин!
- Какой бензин? - опешил Томас.
- Чистый. Авиационный.
- Зачем ты купил бензин? - обиделся Томас. - Я просил купить водку, а ты купил бензин!
- Штаны почистить, вот зачем, - объяснил Муха. - Водка - в другой бутылке. Ну, кадр!
Но Томас уже не обращал ни на кого внимания. Отвинтив пробку какой-то водяры с эстонской этикеткой, он припал к горлу и сделал несколько хороших глотков. Потом промакнул губы рукавом, понюхал мятую гвоздику, торчавшую в петлице его сюртука, аккуратно завинтил пробку и сообщил:
- Вот теперь тип-топ. Ты спросил, кто пьет водку утром, - обратился он к Мухе. - Водку хорошо пить в любое время. Вечером - чтобы вечер был веселый. Днем - чтобы день был хороший. Ночью - чтобы ночь была не очень длинной. Но лучше всего водку пить утром. У вас, у русских, есть хорошая поговорка: "С утра выпил - весь день человек свободный". Теперь я свободный.
И он с удовольствием закурил.
- Пора валить из этого независимого государства, - сказал Артист. - Не нравится мне Эстония. Маленькая, но злая. Как злобная собачонка.
- Ты не имеешь права так говорить, - запротестовал Томас. - Страна не может злой. Такой ее делают люди.
- А я про что? - отозвался Артист. - Проскочим через Нарву, - решил он и прибавил газу.
- Нет, - возразил Томас. - Через Нарву нельзя. Там перехватят.
- Тогда через Псковскую область, через погранпереход "Куницына гора".
- Нельзя, - повторил Томас.
- Ладно, через Латвию - через Валгу.
- И через Валгу нельзя. Вообще через границы нельзя. Все они будут перекрыты.
- Ерунда, - отмахнулся Артист. - Пока они нас вычислят, пройдет время. Не сразу же они кинутся нас ловить.
- Они будут ловить не вас, - сказал Томас.
Он помолчал и со вздохом добавил:
- Они будут ловить меня.

X

Мы поначалу не придали значения словам Томаса и с таллинского шоссе свернули на трассу, которая должна была вывести нас самым коротким путем к Нарве. Восточнее Кохтла-Ярве она вливалась в автостраду Таллин - Санкт-Петербург. До автострады было чуть больше ста километров, потом километров пятьдесят до Нарвы, а там - Ивангород, Россия. При нормальном раскладе к вечеру мы могли быть в Москве. Но нормальным раскладом здесь и не пахло.
- Это плохая дорога, - сказал Томас. - Мы неправильно по ней поехали.
- Нормальная дорога, - возразил Артист, держа под сто пятьдесят. - Не автобан, но бывают и хуже.
- Она не потому плохая, что неровная, - объяснил Томас. - Много дорожных постов.
- А на таллинской трассе - меньше?
- Не меньше. Но там их можно объехать. Хорошие проселки - к хуторам, к дачам. Здесь - болота, особенно на севере. И если пост - его не объедешь.
- Фигня, проскочим, - отозвался Артист. - Пока они сообразят что к чему, мы уже будем в России.
Дорога была пуста, в темных ельниках и прозрачных березнячках по обочинам висели клочки тумана, мелькали хутора, в которых только-только начинала пробуждаться жизнь. Над печными трубами вились дымы, кланялись колодезные журавли, из раскрытых ворот царственно выплывали дородные коровы знаменитой эстонской черно-пестрой породы с мотающимися на шеях жестяными боталами.
- Чтобы нас вычислить, нужно киношников опросить, - продолжал успокаивать нас и себя Артист. - А они керосинили до утра, сейчас дрыхнут, как... Черт! - сказал он, увидев замигавший красный светодиод антирадара. - Кому же это не спится в такую рань?
Не спалось дорожному полицейскому, одинокая фигура которого маячила возле будки поста. Он был без бронежилета и без "калашникова" на груди, как это заведено сейчас у российских гибэдэдэшников. В руках у полицейского была черная труба переносного локатора типа "Барьер-2", он с интересом смотрел на цифры, мелькающие на дисплее, и наверняка с удовлетворением прикидывал, в какую копеечку обойдется водителю превышение скорости. Кто рано встает, тому Бог подает.
Артист сбросил скорость до девяноста.
- Сейчас нас оштрафуют, - сообщил Томас. - На этой дороге везде стоят знаки "шестьдесят".
- Перебьются! - ухмыльнулся Артист и нажал на антирадаре кнопку подавления локаторного сигнала. И, видно, сработало: полицейский начал озадаченно вертеть свой прибор в руках, трясти, заглядывать в трубу, протирать дисплей, на котором вместо цифр плавал туман. Он был так обеспокоен поломкой своего кормильца, что лишь мельком глянул на просвистевшую мимо него "мазератти". Потом вдруг, словно вспомнив что-то, уставился нам вслед и метнулся к будке.
- Побежал звонить, - прокомментировал Томас. - На следующем посту нас задержат, потому что пользоваться антирадарами в Эстонии запрещено. А радарами с подавлением - тем более.
- Отмажемся, - отмахнулся Артист. - Баксы они у вас берут?
- Нет, они берут кроны. А баксы они хватают. И сразу заглатывают. Как и ваши в России.
- Наши? - вступился за честь России Артист. - Никогда! Наши сначала просят съездить в банк и поменять баксы на рубли. А вот их хватают.
- Я бы вернулся, - подал голос Муха. Он оглянулся и снял свое предложение: - Поздно.
Полицейская "мазда", стоявшая возле поста, сорвалась с места и устремилась нам вслед, включив проблесковые маячки.
- Тормозни, - приказал я Артисту. - С одним мы договоримся.
Артист сбавил скорость. Но полицейский не стал догонять нас. Он держал дистанцию в полкилометра, не приближаясь. Это был плохой признак. Но бессонная ночь со всеми нашими приключениями притупила чувство опасности. Самоуверенность Артиста, все еще наполненного дурацкой победительностью, невольно передалась и мне. Подумалось: обойдется. Артист поднажал. "Мазда" отстала. Но когда впереди показался второй пост дорожной полиции, я понял, что не обойдется.
Это была такая же будка, как и прежний пост, но выглядел он совсем не так мирно. Шоссе перегораживали две полицейские машины. Возле них стояли четверо постовых в бронежилетах. В руках у них были "калаши" с недвусмысленно направленными в нашу сторону стволами.
"Понял? - спросил меня мой внутренний голос. - А что я тебе, мудаку, говорил?"
Артист бросил быстрый взгляд в зеркало заднего вида и взялся за ручник, явно намереваясь юзом развернуть "мазератти" в обратном направлении.
- И не думай! - приказал я. - Попали - значит, попали.
Старое правило: сделав ошибку, не торопись ее исправ- лять, чтобы впопыхах не наделать новых.
Повинуясь знаку, поданному автоматным стволом одним из полицейских с сержантскими погонами, Артист съехал на обочину, опустил стекло и дружелюбно поинтересовался:
- Доброе утро, командир! Какие проблемы?
При виде эсэсовского роттенфюрера в красноармейской пи- лотке сержант слегка прибалдел, но бдительности не утратил.
- Документы! - потребовал он, подойдя к водительской двери левым боком - так, что ствол "калаша" оставался направленным на Артиста. Остальные трое рассредоточились и довольно грамотно страховали товарища.
Сержант внимательно просмотрел паспорт и права Артиста, заглянул в салон:
- Кто ваши пассажиры?
- Друзья, командир.
- Прошу всех выйти из машины.
Все-таки Европа - это Европа. Наш ОМОН уже выбросил бы нас на асфальт, да еще и прошелся бы по ребрам ботинками - так, для профилактики и утверждения собственного достоинства.
Мы вышли. Лишь Томас замешкался. Он поспешно извлек из пакета бутылку водки и приложился к ней, верно рассудив, что потом этой возможности может и не быть. А хотелось еще немного побыть свободным.
Нам приказали встать лицом к машине и положить руки на крышу, сноровисто обыскали и разрешили опустить руки.
Сержант снова заглянул в салон:
- Выходите! - приказал он.
- Иду, иду! - отозвался Томас.
Согнувшись в три погибели, он вылез из низкой машины, распрямился во весь свой рост, одернул сюртук и расправил смятую гвоздику в петлице. После чего поднял руки, широко улыбнулся и что-то приветливо сказал по-эстонски. Но вместо того, чтобы поставить Томаса к машине и обыскать, все четверо полицейских уставились на него, а у одного, самого молодого, даже рот открылся.
Томас снова улыбнулся и что-то сказал по-эстонски, подкрепляя жестом свои слова: "Я к вашим услугам, господа". В этом роде.
Полицейские опустили автоматы, а сержант почтительно задал какой-то вопрос. В его мягкой речи я уловил лишь одно слово: "Ребане".
- Совершенно верно, я Томас Ребане, - ответил Томас. Чтобы понять смысл его слов, не требовалось знания эстонского языка.
А тут и вовсе началось что-то непонятное. Трое полицейских вытянулись по стойке "смирно", а сержант вскинул руку к козырьку форменной фуражки и отрапортовал - надо полагать, представился. Потом произнес недлинную речь. Томас выслушал ее с благосклонным вниманием и протянул сержанту руку. Тот почтительно пожал ее и отступил в сторону, давая возможность остальным полицейским совершить торжественный обряд рукопожатия. После чего все четверо вновь вытянулись по стойке "смирно", отдали честь, а сержант поднял над плечом кулак и негромко, но со значением произнес два слова. И убей меня Бог, если слова эти были не "Зиг хайль!"
Томас в ответ тоже поднял кулак к плечу и так же негромко, со значением повторил:
- Зиг хайль!
Сержант вернул Артисту документы:
- Прошу извинить за беспокойство. Счастливого пути, господа!
Полицейские машины разъехались, освобождая дорогу. Ар- тист посмотрел в зеркало заднего вида и сказал:
- Не понял.
- Твоя машина может ехать быстро? - спросил Томас. - Так пусть она едет очень быстро.
"Мазератти" с места набирала сто километров за четыре секунды, а сходу она выскочила за те же секунды на скорость под двести.
- А теперь не так быстро, - распорядился Томас. - Следующий пост - через тридцать километров. А слева - поворот к старому кирпичному заводу. Вот он. Заворачивай!
Машина съехала с асфальта на проселок и тут же завязла в песке. Метров триста, которые отделяли ограду завода от шоссе, мы пронесли "мазератти" почти что на руках. И когда наконец загнали ее под какой-то навес и ввалились в салон, отдуваясь и вытирая с лиц пот, Томас достал из пакета бутылку, пальцем разделил оставшуюся водку пополам и отпил ровно половину - ни больше, ни меньше. Потом закурил и сказал:
- Так вот. Они видели вчера по телевизору в вечерней программе репортаж о презентации фильма. И узнали меня. И в моем лице приветствовали моего дедулю. Они сказали, что получили приказ задержать красную спортивную машину с московскими номерами. Их предупредили, что в ней три преступника и они, возможно, вооружены. Пока все понятно, да?
- Дальше, дальше! - поторопил Артист.
- Я объяснил сержанту, что мы возвращаемся со съемок и в машине - мои друзья, артисты. Он признал, что произошла ошибка, так как им не был точно известен номер и марка машины. Но сейчас он передаст эту информацию оперативному дежурному и нас больше не будут останавливать для проверки. Я думаю, эту информацию он уже передал.
- Твою мать! - вырвалось у Артиста.
- Я понимаю, что ты хочешь этим выразить, - ответил Томас. - А теперь включи радио.
- Да, веселенькая музычка - это нам сейчас в самый раз, - одобрил Муха.
- Я хочу послушать не музыку, - возразил Томас. - Я хочу послушать последние известия. Но сначала нужно поймать полицейскую волну.
Как и все в навороченной "мазератти" Артиста, приемник в ней был первоклассный, и всего через пару минут в стереодинамиках затрещали разряды помех, прерываемые докладами дорожных полицейских. Разговаривали они, понятное дело, по-эстонски, и нам оставалось лишь хлопать ушами и ждать перевода Томаса.
Он переводил:
- Да, команда всем постам. Марка машины, номер... Да, три вооруженных преступника. С ними - заложник... Это, наверное, про меня... Стрелять по колесам запрещено. Стрелять на поражение запрещено. Задерживать запрещено. При обнаружении объекта организовать сопровождение и немедленно информировать центр, будет выслана группа захвата... Ага, вот кто-то спрашивает, кто заложник... Ответ: мужчина тридцати трех лет, высокий, блондин, эстонец. Одет, как педик... Почему как педик? Разве я одет, как педик? - обратился он к нам.
- Не как педик. Как гомик, - рассеял его недоумение Муха. - Дальше давай!
- Мою фамилию не назвали, - сообщил Томас. - Почему? Не понимаю.
- Может, они не хотят, чтобы все узнали, что ты сбежал? - предположил я.
- Теперь понимаю, - кивнул он. - Это правильно. Если все узнают, что внук национального героя сбежал - это не есть хорошо... Ух ты!... Приказ пограничным постам. При попытке пересечь границу задержать... трех российских граждан: Пастухова, Мухина, Злотникова. Это вы?
- Мы, - подтвердил Артист.
- Очень приятно. Вот мы теперь познакомились. - Он еще немного послушал переговоры полицейских и заключил: - Больше ничего для нас интересного. Перейди на диапазон FМ.
Салон заполнился музыкой вперемежку с трепотней диджеев. Томас с заднего сиденья потянулся к приемнику и начал медленно вращать ручку настройки.
- Это не то... Тоже не то... Обзор утренних газет... Президент Ельцин заявил, что слухи об отставке правительства Примакова не имеют под собой никаких оснований.
- Значит, скоро снимут, - прокомментировал Артист.
- Зачем? - огорчился Томас. - У вас такой хороший премьер-министр. Ничего не делает, и всем хорошо.
- Не отвлекайся, - сказал я.
- Это не интересно... Это тоже... На вчерашнем заседа- нии парламента принят закон о реституции. Надо же. Очень долго они его обсуждали.
- А это еще что такое? - удивился Муха.
- Закон о возвращении собственности прежним владельцам. Недвижимости. Если раньше тебе принадлежал дом, предъяви документы и получай его обратно.
- А если там другие люди живут?
- Не знаю. Выселят. Поэтому обсуждали так долго.
- Раньше - это когда?
- До советской власти.
- Ну, тех владельцев немного осталось, - заметил Артист.
- Есть наследники.
- Слушай, Фитиль, а у твоего деда-эсэсовца была недвижимость? - заинтересовался Муха.
Он пожал плечами:
- Откуда мне знать? Может, была. Может, не была.
- Кончайте трепаться! - приказал я.
Томас снова приник к приемнику.
- Ага, вот. Последние известия... Ух ты!.. Про нас!.. Вот это да!.. Ну, дают!
- Что там? - нетерпеливо спросил Артист.
- Не мешай! - отмахнулся Томас. - Ну, я вам доложу... Так-так... А вот это... Полный облом!.. Как?! Кто бездарный художник? Да я этому корреспонденту морду набью!.. Главная сенсация... Ну и закрутили!
- Ты хоть молчи, - взмолился Муха. - Слушай молча, а потом расскажешь.
- Молчу, - пообещал Томас. - Вот как?.. Вот это номер!.. Все, пошла реклама. "Виагрой" никто не интересуется?
- Я тебя сейчас трахну без всякой "Виагры"! - взревел Артист. - Ты нарочно жилы из нас тянешь?!
Томас выключил приемник.
- Докладываю. Вчерашняя презентация съемок фильма "Битва на Векше" принесла три сенсации. Первая: в качестве национального героя Эстонии впервые назван матерый эсэсовец, мой дедуля. Сенсация номер два: присутствие на презентации командующего Силами обороны Эстонии генерал-лейтенанта Кейта. Это значит, что все заявления Кейта о том, что эстонская армия вне политики, можно забыть. И главная сенсация - взрыв, уничтоживший подготовленную для съемок военную технику на общую сумму в два с половиной миллиона долларов.
- Ни хрена себе! - ахнул Муха.
- Да, это очень ни хрена себе, - согласился Томас. - Директор фильма объявил, что это означает срыв съемок и полное банкротство кинокомпании. Но это не все, - предупредил он готовую сорваться реплику Артиста. - Режиссер Кыпс заявил, что взрыв на съемочной площадке - дело рук русских национал-экстремистов. Специалисты из службы национальной безопасности не исключают террористического акта и считают счастливой случайностью, что обошлось без жертв. Этот взрыв, по мнению обозревателя газеты "Эстония", произвел эффект, которого не дал бы самый удачный фильм. Он сделал такую рекламу командиру 20-й дивизии СС Альфонсу Ребане, которую невозможно было сделать никаким иным способом.
- Поздравляю, - сказал я Артисту.
- И это тоже еще не все, - продолжал Томас. - Национально-патриотический союз, Союз борцов за свободу Эстонии и ряд общественных организаций заявили, что эта акция не должна остаться безответной. Они потребовали от правительства принять решение о возвращении на родину праха моего дедули и о торжественном захоронении его в Таллине на кладбище Метсакальмисту. Это вроде вашего Новодевичьего кладбища, - пояснил Томас. - Вот теперь все.
- Ты хочешь что-то сказать? - спросил я Артиста.
Он промолчал.
И правильно сделал.
- У вас, у русских, все время так, - прокомментировал Томас. - Хотели как лучше, а получилось наоборот.
- Не понимаю, - сказал я. - А как они это себе представляют? Эстонское правительство обратится к канцлеру Германии с просьбой разрешить забрать прах штандартенфюрера СС для торжественного перезахоронения в Таллине? И в каком положении окажутся немцы? Разрешить - скандал, протесты прогрессивной общественности. Не разрешить - тоже скандал, протесты реакционной общественности.
- Будет не так, - возразил Томас. - Они заставили меня подписать бумагу. Прошение на имя мэра Аугсбурга. Чтобы мне разрешили забрать останки дедушки. Я спросил: а останки бабушки? Янсен сказал: "Это все равно, что в Мавзолее лежал бы Ленин с Надеждой Константиновной Крупской".
- И ты подписал?
Томас пожал плечами:
- А что мне оставалось? Теперь я начинаю понимать, за- чем я им нужен. Они пошлют меня в Аугсбург. За останками. А кого? Внук. Семейное дело. И никаких протестов.
- А как прореагируют в Таллине на торжественное перезахоронение эсэсовца? - спросил Артист.
- Я думаю, что в Таллине прореагируют очень бурно, - ответил Томас. - Потому что в Таллине двести тысяч русских, из них десять тысяч российских военных пенсионеров.
- Да это же провокация! - возмутился Артист.
Я хотел высказать свое мнение о роли его личности в этой истории, но Артист опередил меня.
- Молчи, - попросил он. - Молчи. Я знаю, что ты хочешь сказать. Я уже сам все понял. Ошибся. Признаю. Но кто же знал?
- Хватит политики, - вмешался Муха. - Нужно думать, как выбираться отсюда. Они знают, что мы где-то здесь. И если начнут прочесывать район, возьмут нас тепленькими.
- У меня есть план, как нам выбраться, - сообщил Томас. - Если вы не будете меня перебивать, я расскажу.
План Томаса заключался в следующем. Километрах в пяти от кирпичного завода, давшего нам временное пристанище, была, по его словам, АЗС. При заправке - автосервис. Можно договориться с хозяином: машину Артиста загнать в бокс, а другую взять напрокат и на ней выбираться. Когда все уляжется, можно будет вернуться за "мазератти". Перспектива расстаться со своей тачкой не умилила Артиста, но его мнения никто не спрашивал. План был не ахти какой, но другого не было.
В автосервис отправили Муху и Томаса. Муху - как единственного из нас, кто был нормально одет, хоть и с мазутным пятном на брючине, которое очень его расстраивало. Он все порывался почистить его специально купленным бензином, но мы не дали: весь салон провоняет, нюхай потом его бензин. А с Томаса пришлось снять его сюртук, наверняка известный уже каждому эстонскому телезрителю, и напялить утепленную камуфляжную куртку, которая досталась мне в обмен на мой приличный костюм и на плащ от Хуго Босса. На голову, чтобы скрыть его шевелюру и прикрыть козырьком лицо, нахлобучили эстовский кепарь, предварительно отодрав с него форменную кокарду. Куртка была ему маловата, руки торчали из рукавов, но с этим пришлось смириться.
Они выбрались на шоссе и по обочине зашагали к заправке. Впереди - маленький Муха, а за ним, как на буксире, Томас. Вот уж верно - фитиль.
Мы с Артистом вернулись в машину. Артист угрюмо молчал, обдумывая случившееся. Мне тоже было о чем подумать.
Над дорогой прошел военный патрульный вертолет, потом еще один - тоже военный. Это мне как-то не понравилось. Навес, хоть и дырявый, надежно скрывал "мазератти", но если на наши поиски бросят вооруженные силы Эстонии, далеко не уйти. Но с какой стати им объявлять тревогу? Только из-за того, что с гауптвахты сбежал Артист? Или из-за того, что исчез внук эсэсовца? Но не настолько же он им нужен, чтобы поднимать Силы обороны в ружье.
Или настолько?
У меня появилось ощущение, будто бы нас втягивает в какой-то омут. Случайности сцеплялись одна с другой, как вагоны товарняка, спускаемые с сортировочной горки. И локомотивом в этом составе была случайность номер один: приглашение Артиста на роль второго плана в фильме эстонского режиссера Марта Кыпса "Битва на Векше".
Я повернулся к Артисту:
- Ну-ка расскажи мне, как тебя выбирали на эту роль. И не пропускай подробностей.
- Ну, как? - Он пожал плечами. - Как обычно. Позвонили с "Мосфильма", там в актерском отделе работает одна моя знакомая. Сказали, что из Таллина приехала режиссерша и подбирает актеров. Отобрала для кинопроб десять человек. Среди них - я. Вот, собственно, и все.
- Все? Или не совсем все?
- Ну, я сразу встретился с этой эстонской дамой. То да се. Кино - штука тонкая, тут важны личные отношения. Сводил ее пообедать в "Голден-палас". Потом она из Таллина дала телеграмму. О том, что меня утвердили на роль и вызывают на съемки. Теперь все. Есть только одна мелочь, - подумав, добавил Артист. - Я сначала не обратил на нее внимания...
- Какая мелочь?
- Эта моя знакомая, из актерского отдела "Мосфильма". Она мне, оказывается, не звонила.
- Кто же тебе звонил?
- Не знаю. Меня дома не было, говорили с отцом. Приятный женский голос. Я был уверен, что это она. Купил ей цветы. Она удивилась: за что? Тут и выяснилось, что она не звонила. Решили, что кто-то из отдела. Из отдела так из отдела, я об этом и думать забыл.
- Во сколько тебе обошелся обед в "Голден-паласе"? - полюбопытствовал я.
- Около ста баксов.
- Тебе не кажется, что ты выбросил бабки на ветер? По-моему, тебе и так дали бы эту роль. И даже упрашивали бы, если бы ты стал отказываться. И упрашивали бы очень настойчиво.
- Черт! И что это значит?
- Об этом мы можем только догадываться.
- Хотелось бы не догадываться, а знать точно, - заявил Артист, ни в чем не терпевший неопределенности. Эта черта его характера и была, по-моему, главной причиной, по которой он не сыграл и не сыграет, возможно, никогда роль, о которой страстно мечтал: принца Гамлета с его мучительным "Быть или не быть". - Да нет, все это чистая случайность. На роль меня выбирали по типажу. Мог оказаться любой из десяти актеров, если бы я не подсуетился. И вообще. Кто мог предположить, что ты бросишь все и поедешь со мной? Кто мог предположить, что поедет Муха? Полная ерунда!
- Это ты меня уговариваешь? Или себя?
- Черт! - повторил Артист. - И что теперь?
На этот раз плечами пожал я:
- Знаешь, как говорят хирурги после операции?
- Знаю. "Понаблюдаем".
- Нет. "Вскрытие покажет".

Мы рассчитывали, что Муха и Томас вернутся часа через два, но они вернулись гораздо раньше. Во двор кирпичного завода въехал здоровенный оранжевый "К-700" с бортовым прицепом, закрытым аккуратным брезентовым тентом. В кабине, рядом с трактористом, молодым степенным эстонцем, сидели Томас и Муха.
Как выяснилось, на полпути к заправке Муха заметил трактор и быстро сообразил, какую пользу он может нам принести: на прицеп погрузить "мазератти", закрыть брезентом и таким образом выбраться из опасного места. Хозяину трактора он объяснил, что наша машина сломалась, а автосервис, который ремонтирует такие иномарки, есть только на трассе Таллин - Санкт-Петербург. Тот объявил сначала триста баксов. Но когда увидел "мазератти", сразу поднял цену до пятисот - то ли оценив нашу платежеспособность, то ли почуяв что-то неладное. Скорей последнее: четверо молодых мужиков в экзотическом прикиде как-то не сочетались с шикарной иномаркой. Томас попробовал его устыдить, но тракторист стоял на своем.
Он был высокий, плотный, в просторном брезентовом комбинезоне поверх толстого, крупной домашней вязки свитера. Синий берет и короткая рыжая борода делали его похожим на шкипера. На все тексты Томаса он коротко отвечал: "Нет".
В конце концов Томас сдался и подошел к нам.
- Не прогибается, - сказал он. - Подозревает, что тачка ворованная. Хоть и не говорит. Потянем?
Я кивнул. Бабки у нас были, а выбора не было. И это был хороший вариант. Даже очень хороший. Если все пройдет благополучно, мы окажемся в двухстах километрах от того места, где нас будут искать.
- Двести ему нужно отдать сразу, а триста показать, - предупредил Томас. - И отдать только после того, как он довезет нас до места. Мы, эстонцы, народ законопослушный. Это у нас от немцев. Но когда мы думаем: "Законно или незаконно?", мы имеем в виду: "Прихватят или не прихватят?" Это у нас от русских. Если отдать ему все вперед, он сдаст нас первому полицейскому.
Выслушав наши условия, шкипер согласился и уехал на свой хутор за досками, по которым можно было бы вкатить "мазератти" в прицеп.
- Не заложит? - встревожился Муха.
- И не подумает, - заверил Томас. - Отказаться от таких бабок - не в эстонском характере.
- А вот это у вас от евреев, - сказал Артист.
Шкипера не было часа два. Спешить нам было некуда, на таллинскую трассу лучше всего было выбраться вечером, в темноте. Но мы все же начали беспокоиться.
Над дорогой и придорожными полями одна за другой проходили патрульные вертушки с опознавательными знаками Сил обороны Эстонии, по шоссе в ту и в другую сторону проносились "лендроверы" в камуфляжном раскрасе.
- Да они что, с цепи сорвались? - с недоумением вопросил Муха.
Очень на это было похоже.
Шкипер наконец появился, умело сдал прицеп к навесу, приладил направляющие - две широких доски. Артист сел за руль, мы пристроились по бокам и легко забросили "мазератти" в кузов. Томас хотел ехать в кабине трактора, но мы решили, что не стоит ему светиться. Чем обычней картина, тем лучше: едет себе трактор с прицепом, водитель в кабине один, везет себе хозяйственный груз и везет, дело житейское.
Мы залезли в салон "мазератти", шкипер накрыл машину брезентом и для маскировки набросал сверху и по бокам несколько захваченных с хутора льняных снопов. Предусмотрительный народ эти эстонцы.
- Мы поедем вокруг, - проинформировал нас Томас. - По той дороге опасно. Так - дальше, на пятьдесят километров. Но лучше.
Трактор рыкнул двигателем, прицеп покатился по колдобинам.

Путешествие началось.

XI

Вряд ли именно такие путешествия имел в виду Пржевальский, когда говорил, за что он любит жизнь. Но все же лучше ехать в полной темноте в комфортабельном салоне "мазератти", чем сидеть в эстонской каталажке, гадая, какой срок и за что нам впаяют.
А впаять могут сколько угодно и за что угодно. За нападение на гарнизон воинской части могут? Могут. За похищение внука национального героя могут? При желании могут. А взрыв? "Эстовцы", которые сидели в блиндаже, опознают всех нас без малейших сомнений. И доказывай потом, что мы не хотели ничего такого, а просто нам не понравился сценарий этого долбанного фильма, так как там схематичны характеры.
Теракт. За это могут засадить на всю катушку. И прогрессивная общественность пальцем не шевельнет в нашу защиту. И я бы ее за это не осудил.
Я поразмышлял еще немного и понял, что наше положение гораздо хуже, чем мне показалось. И самая главная опасность была неявной, она каким-то образом была связана с большой политической игрой, в которую был втянут этот долговязый эстонский плейбой Томас Ребане, а через него втянуты мы. И мы, пожалуй, уже знали о нем слишком много и могли представлять угрозу для тех, кто эту игру затеял. Во всяком случае, они могли предположить, что мы знаем слишком много. Этого предположения вполне достаточно, чтобы мы стали проблемой. А затеяли эту игру люди очень серьезные. Они решают проблемы по мере их возникновения.
А что, собственно, мы знаем о Томасе Ребане? Да ничего толком не знаем. Только одно: что он не внук этого эсэсовца, а фигура подставная. Но почему на эту роль выбрали именно этого раздолбая? Однофамилец? Не факт. Ребане в Эстонии наверняка не меньше, чем в России Лисицыных. И на роль потомка национального героя могли бы найти фигуру более достойную. Но выбрали все-таки его. Или он действительно внук Альфонса Ребане, но об этом не знал?
Вполне мог не знать. Национал-патриот на пресс-конференции очень логично все объяснил. Могли не знать и его родители. Или знали, но боялись сказать. И правильно боялись. Если бы об этом узнали наши после войны, Томас имел шанс вообще не появиться на свет - его родителей упекли бы куда подальше. А если бы узнали в более поздние советские времена - тоже ничего хорошего. Посадить бы не посадили, но жить им стало бы очень даже неуютно.
- Вот что, Томас Ребане, - обратился я к нашему попутчику, полному загадок, как Бермудский треугольник. - Поведай-ка нам о своих приключениях. Как тебя угораздило встрять в это дело?
- Долгая история, - отмахнулся он.
- Ничего, время есть. Дорога дальняя, делать нам все равно нечего. Так что давай, приступай.
Повествование Томаса длилось минут тридцать. Временами оно было очень вдохновенным. Вдохновение он черпал из бутылки. Когда водка кончилась, иссякло и вдохновение. Ничего принципиально нового мы не узнали, но некоторые подробности были красноречивыми. Операция с компьютерами, с помощью которой его загнали в угол, выдавала очень опытную руку. Что-то Томас, конечно, оставил за кадром, но и того, что рассказал, было достаточно, чтобы убедиться: никакого отношения к похороненному в Аугсбурге эсэсовцу он не имеет. Не имел, пока его не ввели в эту игру. Оставалось непонятным одно: почему все-таки его?
- Чего же тут непонятного? - сказал Муха, когда я поделился своим недоумением. - Потому что он сирота.
- Я? - удивился Томас. - Да, сирота. В самом деле. Я никогда об этом не думал. У меня очень много друзей. Поэтому я никогда не думал, что я сирота.
- Ладно, сирота. И что из этого следует? - спросил Артист.
- Его никто не хватится, если он исчезнет, - объяснил Муха.
- Почему я должен исчезнуть? - встревожился Томас. - Я не хочу исчезать!
- А тебя об этом никто и спрашивать не будет. Понадобится - и исчезнешь, как миленький.
Сирота. Что-то в этом объяснении было. В роли Томаса обозначилась перспектива. Как только он станет ненужным, его уберут. И о нем не вспомнит никто. Потому что друзей не бывает очень много. Если друзей очень много, значит их попросту нет.
- Погодите, - сказал я. - Как может исчезнуть внук национального героя Эстонии? Его даже сейчас, после единственной телепередачи, узнают дорожные полицейские! Да его хватятся все национал-патриоты!
- Это мне нравится, - оживился Томас. - Значит, я могу диктовать им свои условия? Так, да? Раз я не могу незаметно исчезнуть?
- Не обольщайся, - сказал Артист. - У тебя роль не второго плана, а первого. Если не главная, то одна из главных. Но от этого тебе не легче. Исчезнешь с помпой. Это тебя больше устраивает?
- С помпой? - переспросил Томас. - С какой помпой?
- Цитирую завтрашние газеты: "Новая провокация русских экстремистов. Злодейски убит внук национального героя Эстонии. Гнев и возмущение кипят в сердце каждого патриота. Требуем установить на центральной площади Таллина памятник отважному эстонскому воину Альфонсу Ребане и его внуку". Нравится перспектива?
- Нет, - подумав, ответил Томас. - Эта перспектива мне не нравится. Возьмите меня с собой в Россию. Мне здесь нельзя оставаться.
- Даешь! - усмехнулся Муха. - Как мы можем взять тебя с собой? Провезти через границу в багажнике?
- Я скажу как. Я знаю. Я им сейчас нужен, правильно? - заторопился Томас. - Они даже запретили стрелять при задержании. Так? Я им нужен живым. Все очень просто. Вы объявляете меня заложником и прорываетесь через границу. Говорите: если не пропустят, вы меня убьете. И они пропустят. А в России мне дадут политическое убежище.
- С какой стати? - усомнился Муха. - В России нас посадят за захват заложника, а тебя вернут в Эстонию.
- Нет, ты не понимаешь! - горячо возразил Томас. - В Москве я все расскажу. Я сбежал, чтобы предотвратить провокацию. Провокацию против русских в Эстонии. Так! Без меня им дедушку немцы не отдадут. Значит, некого будет торжественно хоронить. И всей их затее наступит финиш. А вы мне помогли. И все будет замечательно. Мне дадут политическое убежище, а вам дадут орден Дружбы народов.
При всей своей экзотичности план был не лишен остроумия. Но в нем был один существенный недостаток. Я объяснил:
- Нас не пропустят через границу. Как раз потому, что ты можешь все рассказать российским властям. Поэтому тебя не выпустят. И нас тоже. Вместе с тобой.
Томас немного подумал и уныло согласился:
- Да, это может быть. Что же делать?
А что делать, когда не знаешь, что делать?
Думать.

Все правильно. Не будет никакой каталажки, не будет никакого суда. Потому что на суде мы можем заговорить о том, о чем не должна знать ни одна живая душа. Кроме тех, кто ведет игру. А есть только один стопроцентно надежный способ заставить человека молчать. Этот способ называется не убить. Нет, он называется: решить проблему.
И как ее будут решать? Нас захватит полиция или "эсты" и пристрелят на месте? Не проходит. Даже если найдется чин, который возьмет на себя ответственность отдать такой приказ, вряд ли найдется служивый, который его выполнит. Как там ни крути, а это убийство. А служивый человек, хоть и не всегда последовательно, служит закону. Для таких дел есть специальные люди. Их не так уж и много, и маловероятно, что они окажутся на месте в момент нашего задержания. Убрать потом - при попытке к бегству? Это ближе. А если мы не будем предпринимать никаких попыток к бегству? Как тогда?
Это был интересный вопрос. И я был почти уверен в том, что волнует он сейчас не только меня. Но и тех, кому эту проблему нужно решать.

Твою мать. Это называется - вляпались. На ровном месте.

В нашей ситуации самым разумным было доехать до какого-нибудь городка, купить там обычную, не привлекающую внимания одежду, а потом бросить эту засвеченную "мазератти", хоть она и обошлась Артисту в чертову кучу баксов, бросить этого раздолбая Томаса Ребане, разбежаться и поодиночке переходить границу - в толпах эстонских "покупантов", которые каждый день наводняли ярмарки Ивангорода и сметали все, что у себя на родине могли продать дороже. Мы видели эту картину по дороге в Эстонию и очень удивились: оказывается, и в России есть еще что-то, представляющее интерес для эстонских торговцев. В этой сутолоке проскочить через пограничный пункт будет не так уж и трудно. И у нас хватало "зеленых", чтобы в случае осложнений найти общий язык с пограничниками.
Но что-то мешало мне принять это решение. И я понял что. Нельзя было Томаса оставлять. Оставить его здесь, а самим вернуться домой значило притащить вместе с собой опасность. Те, кто ведет эту игру, вряд ли смирятся с бесследным исчезновением трех человек, которые соприкоснулись с их тайной. В таких делах мелочей не бывает. А вычислить нас - нечего делать, достаточно запросить погранпункт в Нарве. Там скажут, с кем пересекал эстонскую границу российский гражданин Злотников. И уже, возможно, сказали. И с нами начнут происходить разные случайности.

О чем это я раньше подумал? Что нас втягивает в омут?
Да мы в нем уже с головой!

По всему выходило, что Томас прав: его нужно забирать в Россию. Оставался только один вопрос: как нам всем вместе выбраться? И тут меня осенило. А с чего это мы зациклились на сухопутных границах, почему бы не попытаться умотать морем? По Финскому заливу курсируют десятки судов. Спрятать четырех человек на любой посудине - не проблема. Было бы желание. А желание будет. В любом эстонском порту найдется капитан какого-нибудь лесовоза или сухогруза, которому лишние бабки не помешают.
Значит, нам нужен порт. Большой. В маленьких любой чужак на виду. А самый большой порт в Таллине. Что ж, придется прорываться в Таллин.
Я не стал делиться своими соображениями. Не хотел, чтобы о придуманном мной маршруте отхода раньше времени узнал Томас. До Таллина еще пилить и пилить. Всякое может быть. И если так случится, что его прихватят, а нам удастся уйти, путь морем будет для нас закрыт. Его прижмут, и он все выложит. Потому что он не Зоя Космодемьянская. Я не ставил это ему в вину, просто констатировал как факт. А случиться могло что угодно. Недаром на полях старинных русских лоций писали: "Там, где неизвестность, предполагай ужасное".

В машине было темно, уютно. Прицеп швыряло на ямах, но амортизаторы "мазератти" превращали эти толчки в мягкое покачивание. Потом ямы и кочки кончились. Значит, выехали на шоссе. Я не очень представлял себе, каким маршрутом мы едем, но до автострады Таллин - Санкт-Петербург было никак не меньше ста пятидесяти или даже двухсот километров. При скорости трактора километров двадцать в час это почти десять часов езды. Вот тебе и маленькая страна. Размер страны зависит от способа передвижения.
- Жрать охота, - сообщил Муха.
Что верно, то верно: со вчерашнего дня во рту у нас не было и крошки хлеба.
Но предусмотрительным оказался не только шкипер. Пре- дусмотрительным оказался и Томас. Часа через полтора трактор остановился, постоял с работающим двигателем, потом двинулся и через полчаса снова остановился. Брезент приподнялся, шкипер стукнул в стекло и просунул в машину два полиэтиленовых пакета. В одном было два батона вареной колбасы и две буханки хлеба, в другом позвякивали бутылки.
- Это я попросил его купить, - объяснил Томас. - С нас еще немножечко бачков.
Пакет с колбасой он отдал нам, а из второго пакета извлек бутылку смирновской водки.
- Неужели будешь пить? - поразился Муха.
- Буду, - со вздохом сказал Томас.
- Ты же целую бутылку выжрал!
- Это уже давно. И было много переживаний. Нервы нужно успокаивать.
И он принялся успокаивать нервы, а мы дружно навалились на колбасу. Путешествие становилось не то чтобы приятным, но сносным. Если бы еще не периодически возникавший стрекот патрульных вертушек, подтачивающий иллюзию нашего благополучия.
Но чувства чувствами, а природа брала свое. Нас естественным образом потянуло в сон. И как я ни старался убедить себя, что расслабляться не время и спать нельзя, организм одержал сокрушительную победу.

Проснулся я внезапно - с тем ужасом, с каким водитель на ночной дороге вдруг открывает глаза и обнаруживает, что какое-то время он был в отключке. Прицеп не двигался. Доносился рокот тракторного двигателя, работающего на холостых оборотах. Возле пассажирской двери "мазератти" стоял хозяин трактора и терпеливо постукивал по стеклу каким-то ключом. Я удивился: зачем он залез под брезент? И тут же понял, что брезент откинут, а на улице темнота. На моей "сейке" было четверть восьмого. Вечера! Вот это мы придавили! Сказалась все-таки бессонная ночь.
Я открыл дверь. В салоне зажегся свет. Муха и Артист мгновенно проснулись. Лишь Томас безмятежно дрых, двумя руками прижимая к груди бутылку. Шкипер всунул голову в салон и сказал:
- Нужно выходить. Мы приехали.
Он добавил что-то еще - по-эстонски.
Муха растолкал Томаса. Он закрутил головой, заморгал, пытаясь понять, где он и что с ним. Потом дошло. Он выслушал шкипера и перевел:
- Говорит: дальше не поедет. На автостраде много полиции и военной автоинспекции. Пост мы проехали, нужно выгружаться.
Я вылез из машины. Трактор стоял на придорожной стоянке, на каких ночуют дальнобойщики. Вокруг чернел сосновый лес, тревожно шумел ветер. Площадка была пуста. Лишь одна фура светилась подфарниками на другом конце. Два водилы, расположившись перед капотом, грели на паяльной лампе чайник. Мимо стоянки со свистом проходили тяжелые грузовики, бесшумно скользили легковушки. Метрах в пятистах празднично сиял стеклянный куб дорожного поста, возле него стояли две полицейских машины.
- В какой стороне Нарва? - спросил Артист.
Томас показал на пост:
- Там.
- Твою мать! Нам же нужно как раз в ту сторону!
- Нет, - возразил Томас. - Нам нельзя в Нарву. Там най- дут. Нам нужно в Таллин.
- А в Таллине не найдут?
- В Таллине мы спрячемся.
- Как?
- Я знаю как. До Таллина близко, сорок километров. И только один пост.
Артист вопросительно посмотрел на меня. Я кивнул:
- В Таллин так в Таллин.
Мы скатили "мазератти" с прицепа и расплатились со шки- пером. Он аккуратно спрятал баксы в бумажник, взгромоздился в кабину трактора и свернул в сторону Нарвы.
- Уезжаем! - скомандовал Томас. - Быстро, быстро! Я немножко думаю, что он нас сейчас заложит.
И точно: "К-700" остановился возле поста, тракторист выпрыгнул из кабины и подошел к полицейским. Муха достал из бардачка бинокль, но и без него было видно, как шкипер что-то объясняет, показывая руками в разные стороны. Обе полицейских "мазды" включили проблесковые маячки и сирены, сорвались с места и устремились к нашей стоянке. Артист дал по газам, "мазератти" снарядом вылетела на шоссе. Мы приготовились к гонке, но "мазды" вдруг свернули на какой-то проселок.
Томас включил приемник и нашел полицейскую волну.
- Поступила информация о местонахождении объекта, - немного послушав, сообщил он. - Объект в двух километрах от трассы, на второстепенной дороге. Доставлен туда на тракторе. Информация поступила от хозяина трактора.
- Все-таки заложил, подлюка! - сказал Муха.
- Да, заложил, - подтвердил Томас. - Но соврал.
- Это у вас не от русских. И не от немцев, - обобщил Артист. - И даже не от евреев. А от кого?
- Зачем ты обижаешь эстонский народ? - укорил его Томас. - Не нужно отказывать нам в самобытности. Это у нас от нас самих. Теперь можно ехать в Таллин. Некоторое время будет спокойно.
Некоторое время мы ехали спокойно. Навстречу нам проносились полицейские "мазды" и военные джипы, подтягиваясь к месту обнаружения объекта. Томас, которому я уступил кресло рядом с водительским, чтобы он показывал Артисту дорогу, напряженно слушал переговоры патрульных.
Впереди показался дорожный пост. Артист пристроился за огромным рефрижератором, на подъезде к посту вышел в левый ряд и как бы прикрылся махиной рефрижератора от полицейских. Кажется, проскочили. Но тут Томас сообщил:
- Нас засекли!
И снова приник к приемнику.
- Приказ всем: объект движется к Таллину, - ретрансли- ровал он переговоры на полицейской волне. - Приказ группе захвата: приступить к задержанию... Всем патрульным машинам: уйти с пути следования объекта, обеспечить группе захвата свободу маневра... Ага, вот: "Объект вижу"...
Мы вывернули шеи и уставились в заднее стекло. Какая-то машина выскочила из-за автобусной остановки и ринулась за нами.
- Что за черт? - удивился Артист. - Это же "Нива"! У них что, не нашлось тачки приличней?
Он придавил педаль газа. "Нива" отстала.
- Здесь - шестьдесят, - предупредил Томас. - И часто стоят с радарами.
- Сбавь скорость, - сказал я. - Нам сейчас не хватает на обычного гаишника напороться.
Артист сбросил до шестидесяти. "Нива" быстро приближалась. При свете фар встречных машин было видно, что она красная, а капот черный - так бывает, когда деталь сменили, но не успели покрасить. В машине, судя по силуэтам, были трое. Водитель и пассажир курили - отчетливо светились огоньки сигарет.
Артист нервничал, то и дело поглядывал в зеркало заднего вида.
- Сейчас ограничение кончится, - успокоил его Томас. - Будет окружная, там можно ехать сто.
Но до окружной мы не доехали. С правой стороны "Нивы" сверкнуло, ударил выстрел, пуля чиркнула по асфальту и ушла в сторону. Тут же полыхнуло еще. Били по колесам.
- Да что ж они, козлы, делают? - возмутился Муха. - Людей же может зацепить рикошетом!
Томас оглянулся на звук выстрелов, всмотрелся в "Ниву" и завопил, вцепившись в плечо Артиста:
- Гони! Гони! Это не группа захвата, это люди Лембита Сымера! Точно! Это их тачка! Они на ней пасли мою студию! Гони!
- Кто такой Лембит Сымер? - спросил я.
- Начальник охраны Краба! Я вам про него говорил! Это бандиты! Они выпустили на нас бандитов!
- Спокойно, - сказал я. - Их всего трое.
- Ты не понимаешь! - продолжал вопить Томас. - Они будут стрелять! Они вас перестреляют, а меня возьмут! Полиция не может стрелять, а они могут!
И тут до меня дошло. Вот, значит, как они придумали решить проблему. А что, неплохо. Если бы Томас не узнал их машину, мы в конце концов остановились бы и сдались властям. Тут бы нас и свели на конус.
Грохнуло еще два выстрела. Муха оглянулся и выругался.
- Они еще и покуривают! Покуривают и постреливают! Сбрось скорость! - приказал он Артисту. - Подпусти ближе.
- Зачем? - спросил Артист, но скорость сбавил. Так уж у нас повелось: если кто-то приказывает - значит, он знает, что делает.
- Опусти крышу! - продолжал командовать Муха и нагнулся, зашуршал пакетами.
- Зачем? Холодно! - запротестовал Артист.
Я уже понял замысел Мухи и подкрепил его команду своим авторитетом:
- Делай что сказано!
Крыша уползла назад. В салон ворвался сырой ветер, об- жег лица, сразу пронизал до костей. Между нами и "Нивой" было всего метров десять.
Грохнул еще выстрел.
- Сейчас согреемся. Сейчас у меня кое-кто хорошо согреется! - пообещал Муха.
В руках у него появилась бутылка. Он примерился и метнул ее в "Ниву", как гранату из окопа. Лобовое стекло "Нивы" разлетелось, она вильнула и вмазалась в бетонный столб ограждения. От удара задок занесло в кювет, "Нива" кувыркнулась и встала на крышу.
- Недурно! - похвалил себя Муха. - А сейчас они будут греться!
Но взрыва не последовало.
- Они же курили! А почему не горят? - с недоумением проговорил Муха.
Крыша надвинулась и встала на место. Артист прибавил газу. Муха включил в салоне свет и снова нагнулся, зашуршал пакетами. Он извлек какую-то бутылку, посмотрел на этикетку и заорал:
- Фитиль, твою мать! Твое пьянство до добра не доведет! Я тебе точно говорю: не доведет!
- Странно. Почему они не загорелись? - спросил я, оглядываясь на быстро удалявшуюся от нас "Ниву".
- Потому! Потому что этот мудак водки везде насовал!
Муха ткнул мне в руки бутылку. На этикетке стояло: "Бензин авиационный, очищенный".
- Ты бросил в них мою водку? - поразился Томас. - А почему ты не бросил бензин? Он гораздо дешевле! И бензин горит, а водка не горит.
- Еще слово, и этим бензином получишь по башке! - пообещал Муха. - Почему, почему! А чем я штаны буду чистить?
- Показывай дорогу, - одернул Томаса Артист. - Уходим на окружную?
Томас послушал переговоры полиции и сказал:
- Нет. Прямо, в город. Они уже нашли "Ниву". Вызывают "скорую"... Приказ всем машинам: блокировать красную "мазератти". Оружие не применять. Это они заботятся обо мне... Теперь налево... Прямо... На светофоре направо... А теперь в эту арку...
Надо отдать ему должное: свой город он знал. Подчиняясь его командам, Артист гнал тачку по каким-то переулкам, проходным дворам, мелькали то крепостная стена, то решетка набережной. К нашему счастью, наступил вечерний "пик", машин было полно, и даже на центральных улицах, расцвеченных мигалками полицейских тачек и военных "лендроверов", нам удавалось оставаться незамеченными. Наконец, въехали в какой-то темный двор, Томас велел втиснуться между стоящими в глубине двора машинами, выскочил из "мазератти" и начал поспешно стаскивать с одной из машин прорезиненный тент.
- Помогите! - скомандовал он.
Под тентом оказался белый "жигуленок"-пикап "ВАЗ-2102".
- Это моя машина, - объяснил Томас. - Дальше поедем на ней.
- Молоток, Фитиль! У тебя котелок варит! - одобрил Муха.
- Да, иногда немножко варит, - признал Томас. - Когда заднице становится горячо.
Мы натянули тент на "мазератти", Томас перетащил в "двушку" свои бутылки и сел за руль.
- Ты же поддатый! - запротестовал я.
- Нормально, - возразил он. - Я уже весь переволновался. Если остановят, все равно заберут. А вам нужно спрятаться и сидеть, пока не скажу. Ищут четверых на "мазератти", а одного на "жигулях" не ищут. Нам из города выехать, а там будет тип-топ.
Довод был убедительный. Муха сжался в комок спереди, я с Артистом распластался в просторном багажнике пикапа. Заднее сиденье было разложено, так что места хватило. Томас прикрыл нас сверху каким-то полиэтиленом, и мы начали новый этап путешествия. На этот раз - по Таллину.

Красивый, говорят, город, много достопримечательностей.

Пару раз "двушку" Томаса притормаживали, но тут же отпускали.
- Им не до нас, - объяснил он. - Я чувствую себя очень значительным. Меня ловит вся полиция Таллина.
- И все вооруженные силы Эстонии, - из-под полиэтилена добавил я.
- Да? - удивился Томас. - Кажется, ты прав. Если я когда-нибудь об этом расскажу, мне никто не поверит... Последний пост, - предупредил он. - Очень тихо лежите. Я сейчас остановлюсь и спрошу, по какой дороге лучше ехать на Маарду. Это такой поселок на побережье.
- А сам дорогу не знаешь? - подал голос Муха.
- Хорошо знаю. Но если я буду ехать, меня остановят. А если я остановлюсь сам, они скажут, чтобы я уезжал и не мешал им ловить меня.
Скрипнули тормоза, послышались голоса. Вежливо- просительный - Томаса. Лающий - полицейского. Машина тронулась.
- Вот теперь уже порядок, - сообщил Томас. - Но вы еще немножко лежите.
Минут через двадцать он разрешил нам подняться. Машина шла по темной дороге, проложенной, как просека, среди сосен. Здесь еще держался снег. Далеко позади стоял отсвет городских огней. Проехали какой-то малолюдный поселок, снова углубились в лес. Еще через полчаса "двушка" остановилась возле просторной избы на краю садово-огородного кооператива - скопища дачек-скворечников. Нигде не было ни огонька.
- Все, приехали, - сказал Томас. - Здесь хорошо.
Он поднялся на крыльцо, нашарил за наличником ключ и отпер дверь. Щелкнул выключателем. Голая лампочка под потолком осветила довольно большую захламленную комнату с бревенчатыми стенами. Из мебели в ней был топчан, пара табуреток и стол. Да на тумбочке стоял древний телевизор "Юность". И все углы были уставлены пустыми бутылками.
- Чего же здесь хорошего? - спросил Артист, брезгливо осматриваясь.
- Здесь нас не будут искать. Я прожил тут целый месяц. И весь месяц был очень свободным человеком. Очень.
Он сбегал во двор, принес охапку дров, набил ими печку, на конфорку поставил закопченный алюминиевый чайник. Дрова были сырые, но тут пригодился купленный Мухой бензин. В топке загудело пламя, затрещали поленья. Стало уютней. Из чулана Томас приволок несколько старых матрацев, овчинный тулуп, какое-то тряпье, лишь отдаленно напоминающее одеяла. Все это он расстелил на полу и сообщил:
- Здесь будем спать. Здесь будем сидеть. Пить чай. Смотреть телевизор. Чем плохо?
- И сколько же мы будем здесь сидеть? - задал риторический вопрос Муха.
- А вот этого я не знаю, - ответил Томас.
Ну, не привыкать. Приходилось жить и не в таком комфорте. Мы навели в комнате порядок, вымыли кружки, разложили остатки колбасы и хлеба, налили чаю и устроились за столом дружной артелью. Эдакие работяги, хорошо сделавшие свое дело. Но вот что это за дело и каким боком оно еще выйдет - это был очень большой вопрос.
Томас включил телевизор и довольно потер руки:
- А теперь можно спокойно выпить.
Что он и сделал, вежливо предложив налить и нам, но не очень огорчившись отказом.
Телевизор разогрелся и сообщил:
- Как мы уже передавали, пресс-секретарь премьер-министра заявил, что правительство намерено обсудить и, возможно, принять решение о перевозке в Эстонию останков командира 20-й дивизии СС штандартенфюрера СС Альфонса Ребане для торжественного перезахоронения на мемориальном кладбище Таллина. Он мотивировал это тем, что правительство не может выступать против воли значительной части эстонских избирателей, возмущенных наглой провокацией русских экстремистов и срывом съемок патриотического фильма...
- Неужели решатся? - поразился Муха. - Торжественно хоронить эсэсовца - да они что, озверели?!
- Могут, - отозвался Томас. - Заявление пресс-секретаря - пробный шар. Посмотреть на реакцию, стравить пар. А потом можно и принимать решение. Под давлением общественности.
- Суки, - сказал Артист.
- Политики, - согласился Томас.
- Это сообщение вызвало резкую реакцию Объединенной народной партии Эстонии, - продолжал диктор. - В заявлении правления ОНПЭ отмечается, что придание статуса национального героя человеку, носившему мундир организации, повинной в гибели миллионов людей, является кощунством. Правление ОНПЭ потребовало от правительства Эстонии не принимать этого решения, чреватого обострением внутриполитической ситуации в республике и подрывом международного авторитета Эстонии. "В случае игнорирования этого требования ОНПЭ оставляет за собой право на организацию акций протеста против фашизации Эстонии", - подчеркнуло правление Объединенной народной партии Эстонии в своем заявлении...
Диктора на экране сменил телекорреспондент "Новостей":
- Все жители Эстонии обратили сегодня внимание на необычную активность полиции и вооруженных сил. Полеты военных вертолетов, патрулирование дорог мобильными группами спецподразделения "Эст", необычно строгий пропускной режим на границах. Чем это вызвано? С этим вопросом мы обратились к командующему Силами обороны генерал-лейтенанту Кейту.
В кадре появился хорошо знакомый нам и особенно Артисту генерал-лейтенант. Вид у него был несколько помятый, как у человека, не спавшего пару ночей. - Нет никаких причин для беспокойства, - объяснил генерал. - Проводятся плановые учения спецподразделения "Эст" для отработки взаимодействия Сил обороны и полиции в операциях антитеррористического характера.
- Связано ли это со взрывом на съемочной площадке? - спросил корреспондент.
- Нет, это всего лишь учения.
- Правление Объединенной народной партии Эстонии открытым текстом заявило сегодня о своем намерении организовать акции протеста в случае решения правительства о торжественном перезахоронении праха эсэсовского офицера Альфонса Ребане. Не являются ли эти учения предупреждением экстремистам?
- Я не раз говорил и готов повторить: Силы обороны Эстонии вне политики. Они призваны защищать конституционный строй. Все наши мероприятия преследуют только эту цель.
- Сколько времени продлятся учения?
- До тех пор, пока не будет достигнут положительный результат. Пока трое условных террористов, условно проникших на территорию республики, не будут обнаружены и обезврежены.
- Вы хотите сказать, господин генерал, что за целый день этого сделать не удалось? - удивился корреспондент. - Все наши вооруженные силы и полиция не смогли найти и обезвредить всего трех человек?
- В этом главная трудность борьбы с террористами, - разъяснил генерал-лейтенант. - Если бы на территорию республики проник батальон, задача давно была бы решена. Чем меньше диверсионная группа, тем трудней с ней бороться. Мы не намерены играть в поддавки. На роль условных террористов были выбраны очень опытные диверсанты. Но они будут задержаны в самое ближайшее время.
- Вы не могли бы сказать, где и когда это произойдет?
- Разумеется, нет. Я не исключаю, что они сейчас смотрят эту передачу. С моей стороны были бы неразумно сообщать им о наших планах.
- Спасибо, господин генерал. На вопросы корреспондента "Новостей" отвечал командующий Силами обороны генерал-лейтенант Кейт.
- Сейчас пойдет эстонский выпуск, - сказал Томас и выключил телевизор.
- Условные диверсанты - это он про нас? - спросил Муха. - И мы будем задержаны в ближайшее время?
- Туфтярщик, - прокомментировал Артист.
- Что такое туфтярщик? - заинтересовался Томас.
- Это то же самое, что понтярщик, - объяснил Муха. - А понтярщик - то же, что мудозвон. А мудозвон - это все равно что...
- Это я знаю, - сказал Томас. - Туфтярщик. Очень красивое слово. Нужно запомнить.

Но генерал-лейтенант Кейт не был туфтярщиком. Едва мы расположились на тюфяках и выключили свет, как глубокую, до звона в ушах, тишину заполнил гул двигателей, в окно ударили слепящие прожектора и по окрестным лесам разнесся громоподобный мужской голос:
- Говорит командующий Силами обороны генерал-лейтенант Кейт. Вы окружены. Сопротивление бесполезно. Предлагаю освободить заложника, сложить оружие и сдаться. В этом случае я гарантирую вам безопасность.
Мы повскакивали с матрацев. На улице было светло, как на стадионе во время футбольного матча. На избу было направлено не меньше десятка автомобильных фар и фар-искателей.
- Как они нас вычислили? - удивился Артист.
- Я не знаю, - растерянно ответил Томас. Он метнулся к столу, глотнул "смирновки" прямо из горла и сказал: - Нет, знаю. Знаю! Это Юрген Янсен! Только он мог догадаться, что я здесь! В прошлый раз они меня взяли отсюда!
- А какого ж ты нас сюда привез?! - возмутился Муха.
- Я не подумал, что это его дела. Не понимаю, почему не подумал. - Он сделал еще глоток и вдруг заорал: - Это снова она! Эта стерва снова меня достала! Да за что же она ко мне прицепилась?!
- Кто? - с недоумением спросил Артист.
- Клио!
- Клио? Какая Клио? Муза истории?
- Ну да! Да, она!
- Совсем одурел малый, - поставил диагноз Муха. - А я предупреждал: не доведет тебя до добра эта пьянка!
- Повторяю, - вновь загремел голос Кейта. - Освободите заложника и выходите с поднятыми руками. Обещаю, что правительство Эстонии не станет выдвигать против вас обвинений, вы будете переданы российской стороне.
- Врет, падлюка, - сказал Артист.
- Придется поверить, - ответил я.
- Передаю микрофон представителю российского посольства, - сообщил Кейт.
- Пастухов, Злотников, Мухин! - раздался другой мужской голос - очень знакомый, хоть и искаженный динамиками. - Не валяйте дурака, немедленно выходите!
Артист выглянул в окно и ахнул:
- Мама родная! А он-то откуда взялся?!
Мы оторвали Томаса от бутылки, вытолкнули его вперед и вышли на крыльцо с послушно поднятыми руками.
А как было не послушаться, если представителем российс- кого посольства был не кто иной, как генерал Голубков, начальник оперативного отдела Управления по планированию специальных мероприятий - самой секретной спецслужбы России, подчиненной только Кремлю.

Два "эстовца" обыскали нас и отступили, освобождая путь к микроавтобусу российского посольства. Голубков кивнул:
- Садитесь.
Залезая в салон, мы увидели, как "эстовцы" проводили Томаса к военному "лендроверу". Стоявший возле него молодой офицер козырнул и открыл перед Томасом дверь. В другой "лендровер" погрузились генерал-лейтенант Кейт и сопровождающие его лица. Машины вырулили на проселок и длинной колонной устремились к Таллину.

Похоже, наше путешествие подходило к концу.

За всю дорогу Голубков, сидевший рядом с водителем, ни разу не обернулся к нам и не сказал ни слова. В городе микроавтобус отделился от колонны и через двадцать минут въехал в ворота посольства России.
Никогда раньше никому из нас в посольствах бывать не приходилось. По телепередачам мне представлялось, что там парадные залы с коврами и красивой мебелью, где проходят приемы и всякие торжественные дела. Но кроме залов, как выяснилось, в посольстве были и другие помещения. В одно из них нас и препроводили два сержанта посольской охраны.
Это была полуподвальная комната с металлической дверью и решетками на маленьких окнах. В ней стояли с десяток железных кроватей, покрытых серыми суконными одеялами, и пластиковый стол с несколькими стульями, какие бывают в дешевых забегаловках. Все это очень напоминала губу. Вероятно, сюда сажали проштрафившихся дипломатов - непроницательных экономических советников и нерасторопных пресс-атташе. Может быть, и военных атташе. Этих наверняка за пьянку.
Некоторое время мы пребывали в одиночестве, потом дверь открылась и появился генерал-майор Голубков. Как всегда, он был в обычном цивильном костюме. Седые, коротко остриженные волосы окаймляли его простоватое добродушное лицо. Но сейчас оно не было добродушным.
Он внимательно оглядел нас, потом устроился за столом, закурил "Яву" и кивнул:
- Рассказывайте!..

XII

"Совершенно секретно.
Начальнику Управления по планированию
специальных мероприятий
генерал-лейтенанту Нифонтову А.Н.,
начальнику оперативного отдела
генерал-майору Голубкову К.Д.

АНАЛИТИЧЕСКАЯ ЗАПИСКА

12 января с.г. около 17 часов в районе аэродрома 234-го парашютного полка 76-й воздушно-десантной дивизии ВВС РФ, дислоцирующейся в Псковской области, был задержан неизвестный мужчина, осуществлявший визуальное наблюдение за передвижением военно-транспортных самолетов. Задержанный оказался гражданином Эстонии Вилле Сонном. Допрошенный сотрудниками Псковского управления ФСБ, он признался, что является агентом отдела Джи-2 (Информационного отдела Главного штаба Минобороны Эстонии) и имеет оперативный псевдоним "Хендрик". В момент задержания у Вилле Сонна не было обнаружено никакой фото и видеоаппаратуры, однако, как было установлено в ходе следствия, он обладает феноменальной памятью. Всего один раз увидев аэродром, он сумел точно указать не только количество и расположение военно-транспортных самолетов Ил-76М и Ил-76МД, но и все их бортовые номера.
Вилле Сонн показал, что объектом его разведпроникновения является 76-я воздушно-десантная дивизия. Ему было поставлено задание: сбор информации о дислокации и вооружении дивизии, вербовка информаторов из числа офицеров, создание оперативных позиций среди сотрудников Псковского управления ФСБ. В его задании подчеркивалась необходимость уделить особое внимание плановым учениям парашютно-десантных полков 76-й дивизии и фиксировать все изменения в графиках боевой подготовки.

Пристальный интерес к боеготовности российских войск в Ленинградской и Псковской областях эстонские разведслужбы начали проявлять с момента обретения Эстонией независимости. Еще в 1992 году в Пскове был задержан и разоблачен агент 1-го Бюро Департамента охранной полиции МВД Эстонии (Кайтсеполицай) Яано Рясса. Позже, весной 1995 года, на погранпереходе "Куницына гора" Печорского района Псковской области при таможенном досмотре в специально оборудованном тайнике в автобусе "Икарус" были обнаружены тридцать тысяч листов топографических карт с реквизитами "Генштаб МО РФ" и "Совершенно секретно". Эти карты используются при наведении баллистических ракет на цели. Их пытался вывезти гражданин Эстонии Антс Кеск, завербованный сотрудниками отдела Джи-2. Как было установлено проведенным расследованием, эстонская военная разведка осуществляла эту операцию по заказу разведуправления Министерства обороны США.
В последующем был выявлен и взят под наблюдение еще ряд агентов Кайтселийта, а также военной и политической разведки Эстонской Республики. Но в последнее время наблюдается повышенная активность эстонской агентуры, которая не может быть объяснена традиционной обеспокоенностью Эстонии якобы постоянно существующей угрозой ее независимости со стороны России.

В конце января с.г. внимание сотрудников управления ФСБ по Псковской области привлек гражданин Эстонии Петр Калачев, 1975 года рождения, житель г. Тарту, выпускник химического факультета Тартуского университета. Прибыв в Псков для осуществления торгово-посреднической деятельности, он начал очень активно завязывать знакомства с молодыми офицерами 76-й воздушно-десантной дивизии. Будучи человеком коммуникабельным, располагая вызывающей доверие внешностью, всегда имеющий деньги, он легко налаживал контакты с интересующим его контингентом.
В начале февраля была сделана следующая оперативная запись разговора П.Калачева со штабным офицером одного из полков 76-й дивизии ВДВ капитаном Н. Разговор происходил в салоне автомобиля "Жигули", принадлежащего капитану Н.
"КАЛАЧЕВ. Как там у вас, это самое, в Косово, это самое, воевать будем? Или не будем?
Н. А черт его знает. Пока-то мы ориентируемся по официальным заявлениям.
КАЛАЧЕВ. А в Чечне не собираемся воевать? У вас, это самое, не было разговоров насчет Чечни?
Н. Не было. Нам еще Чечни... (Неразборчиво.) Пустой приехал-то?
КАЛАЧЕВ. Не пустой. Только о деньгах как я тебе хочу сказать? Я тебе даю двести бачков за прошлое и из тех трехсот пятидесяти я тебе даю двести. Потому что мне-то еще нужно же, понимаешь, чтобы они ушли и их проверили, правильно? Так что, это самое, сейчас будет двести из тех трехсот пятидесяти. Получается четыреста. Проверь. Все о"кей?
Н. (Ответ неразборчив.)
КАЛАЧЕВ. Что касается, ты сам понимаешь, Косово, я хо- тел бы, чтобы ты постарался сразу ответить. Была ли послана какая-нибудь новая миссия, это самое, в Югославию?
Н. Никакой миссии новой не посылали.
КАЛАЧЕВ. И скажи мне, какие вообще документы в контекс- те Югославии, какие документы по Косово вообще можно получить? Оперативные планы, я имею в виду, и вообще, понимаешь? Скажи, а ты какие-нибудь ксерокопии там сам снимать не можешь нигде вообще? Это сложно, я понимаю.
Н. Нет, почему. При желании можно.
КАЛАЧЕВ. Скажи мне, ты вообще к каким-нибудь серьезным документам, ну меня интересуют документы с грифом "ДСП" и "Секретно", доступ имеешь? Подготовь мне какой-нибудь, это самое, материал по тому, к каким ты вообще документам доступ какой-то имеешь.
Н. Это можно.
КАЛАЧЕВ. Скажи мне, это самое, посещали в последнее время дивизию офицеры уровня штаба округа или Генштаба?
Н. Были.
КАЛАЧЕВ. Кто, когда? Что проверяли? Ну, это, понимаешь, вопросы, в общем-то, простые, за них тебе тоже будет двести бачков. Подходит, да?
Н. Сделаю.
КАЛАЧЕВ. По Косово, я думаю, вряд ли будет что-нибудь серьезное, а если будет, за сколько времени ты сможешь это узнать? Я даже не про Косово, а вообще. Если будет что-то серьезное, срочная переброска дивизии, за сколько времени об этом станет известно? Какие признаки могут быть? Мне, это самое, нужно знать это точно, понимаешь? Чтобы не получилось так, что ошибка. И это нужно не на словах, понимаешь? Нужны серьезные документы, чтобы не было, это самое, никаких вопросов. Сможешь это устроить?
Н. Сколько?
КАЛАЧЕВ. Это серьезное дело. Ты подумай. Пятьсот.
Н. Подумаю.
КАЛАЧЕВ. Значит, будет пятьсот бачков. И за это самое, за этот самый, как его, б..дь, за кассетку, за видеокассетку, нет, за план учебной работы триста бачков. И сто пятьдесят я тебе еще должен. Все правильно?
Н. Да.
КАЛАЧЕВ. О"кей. Поехали. На светофоре я выскочу, а ты покрутись, посмотри. До встречи!.."

Слабая профессиональная подготовка П.Калачева и его стремление быстро расширить сеть информаторов позволили подвести к нему офицера военной контрразведки Ленинградского военного округа, представив его в качестве одного из заместителей начальника штаба 76-й дивизии ВДВ, недавно переведенного в Псков из Санкт-Петербурга. Офицер был тщательно залегендирован. Ему удалось установить, что главной задачей агента Калачева является получение документов, которые свидетельствовали бы о том, что парашютно-десантные полки 76-й дивизии подняты по боевой тревоге и готовы к переброске к месту предполагаемой операции. При этом П.Калачев прямо сказал, что эти документы могут быть не действительными, а фальсифицированными, но таким образом, чтобы не возникло ни малейших сомнений в их подлинности. Необходимую убедительность им должны придать сообщения из других источников. Он дал понять, что эти сообщения будут заранее подготовлены, нужно лишь точно определить их содержание и синхронизировать передачу их в разведцентр после того, как будет дан соответствующий сигнал.
Калачев подчеркнул, что из документов должно быть понятно, что район предполагаемой операции не Косово и не Чечня. Количество топлива в военно-транспортных самолетах дивизии должно быть рассчитано на преодоление расстояния до пятисот километров. То есть, речь идет о предполагаемой переброске парашютно-десантных полков 76-й дивизии в Эстонию.
За выполнение этого задания Калачев пообещал гонорар в размере десяти тысяч американских долларов, две тысячи он согласился выплатить в качестве аванса.
На вопрос, к какому времени должны быть подготовлены документы, Калачев сказал, что точно не знает, но ориентировочный срок - середина или конец марта.
Окончательная оценка полученной информации была сделана после проверки П.Калачева. Вызывало подозрение, что такое серьезное агентурное задание дано человеку столь молодому и по складу характера легкомысленному, хотя использование эстонскими спецслужбами малопрофессиональных агентов отмечалось и ранее. Это имело свое объяснение в истории создания разведывательных подразделений республики.

К моменту обретения Эстонией независимости на ее территории работали сотни опытных офицеров Комитета государственной безопасности СССР и Главного разведывательного управления Генштаба. Но в силу сложившейся в республике атмосферы привлечение их в охранную полицию Кайтселийт, в военную и политические разведки было исключено. Штаты спецслужб комплектовались по принципу преданности национальной идее, руководящие должности занимали люди без должной подготовки и зачастую даже без высшего образования.
Несмотря на то что странами - членами НАТО - на становление разведслужб Эстонии, Латвии и Литвы было истрачено в общей сложности более двухсот миллионов долларов и для консультаций привлекались опытные инструкторы из ЦРУ, германского Бюро национальной безопасности и шведской контрразведки СЕПО, изначально заложенный непрофессионализм оказался очень трудно предолимым. Вилле Сонн и другие выявленные агенты эстонских спецслужб жаловались на пренебрежительное отношение руководителей к агентуре, игнорировались требования безопасности, не готовились схемы вывода агентов, даже срывались заранее подготовленные контакты из-за того, что резиденты попросту опаздывали на конспиративные встречи.
Таким образом, задействование в оперативной комбинации такого агента, как Калачев, не представлялось чем-то необычным. Но все же было принято решение подстраховаться. Подведенный к Калачеву офицер контрразведки потребовал, чтобы тот устроил ему встречу с руководителем разведцентра. Встреча состоялась на погранпереходе "Куницына гора". На контакт с нашим контрразведчиком вышел начальник отдела Джи-2 Главного штаба Минобороны Эстонии майор Рихто Ю., завербовавший в свое время Вилле Сонна и ряд других агентов. Он подтвердил полномочия П.Калачева. Но наш офицер заявил, что он согласен выполнить задание лишь в том случае, если связь с ним будет поддерживать сам Ю., а Калачев будет полностью выведен из комбинации. Майор Ю. согласился на это условие. Согласился он и на требование увеличить гонорар до сорока тысяч долларов, при этом в качестве аванса выплатить десять тысяч.
Майор Ю. подтвердил, что начало операции намечено на вторую половину марта. Он сказал, что необходимость переброски 76-й дивизии ВДВ в Эстонию может возникнуть сама собой, в силу сложившейся ситуации, но фальсифицированные документы все равно должны быть заранее подготовлены, чтобы их можно было использовать в любой момент.

Проанализировав эту информацию, мы пришли к выводу о том, что во второй половине марта ожидается настолько сильное обострение внутриполитической обстановки в Эстонии, что это может потребовать от России введения туда миротворческих сил. Поскольку анализ обстановки в республике не давал никаких оснований прогнозировать такого масштаба социальный взрыв, мы предположили, что речь может идти об искусственном нагнетании напряженности в эстонском обществе, перманентно существующей из-за дискриминационных законов о гражданстве и государственном языке. Иначе говоря, о готовящейся крупномасштабной акции, имеющей целью спровоцировать Россию на использование своих вооруженных сил для защиты русскоязычного населения Эстонии.
На этом этапе перед нами встал вопрос: кто и каким образом готовит эту акцию?

Зная о весьма скудном собственном бюджете Минобороны Эстонии и его разведуправления, не имеющего возможности выплачивать агентуре гонорары в десятки тысяч долларов, мы предположили, что отдел Джи-2 готовит эту операцию по заданию Центрального разведывательного управления США и на его средства, что было уже не раз, так как спецслужбы Эстонии с момента своего создания находятся под патронажем ЦРУ. По нашему поручению резиденты Службы внешней разведки и Главного разведывательного управления Генштаба России провели в США зондажные мероприятия с целью выяснить, какого рода мотивы могут заставить Соединенные Штаты дестабилизировать обстановку в Эстонии.
Собранная информация не подтвердила наших предположений. Более того, источник в госдепартаменте США дал понять, что Белый дом не заинтересован ни в каких обострениях ситуации в Прибалтике. Все внимание сейчас сосредоточено на Югославии, на подготовке военной операции НАТО в Косово. Любые конфликты в других регионах могут нарушить сложившееся равновесие сил и привести к неконтролируемым последствиям.
Это заставило нас более детально изучить ситуацию в Эстонии с учетом даже той информации, которая ранее не принималась в расчет. В частности, было переосмыслено сообщение о том, что в начале января с.г. через белорусский погранпункт "Варшавский мост" в Таллин проследовал грузовой состав с военной техникой времен Второй мировой войны - танками Т-VI "Тигр" и артиллерийскими орудиями. В таможенной декларации было указано, что это вооружение будет использовано на съемках фильма, к которому приступает кинокомпания "Ээсти".
Ознакомление со сценарием фильма "Битва на Векше" дало нам основания предположить, что этот фильм может быть рассмотрен в контексте интересующей нас проблемы. Выход его на экраны может вызвать очень сильную реакцию русскоязычного населения Эстонии и спровоцировать обострение внутриполитической ситуации.

Очевидно противоречие. Операция, о которой сообщил наш контрразведчик, запланирована на середину или конец марта, а фильм "Битва на Векше" выйдет на экраны не раньше, чем через год. И он не сможет вызвать такую реакцию, которая резко дестабилизировала бы обстановку в Эстонии. Анализ указывал на отсутствие в поле нашего зрения некоего события, которое могло принудить Россию ввести в Эстонию миротворческие силы или объявить в 76-й Псковской дивизии ВДВ повышенную боевую готовность.
Никакой информации, которая могла бы вывести нас на след этого события, мы не имели. Поэтому было принято решение тщательно отслеживать ситуацию, связанную с запуском в производство фильма "Битва на Векше". С этой целью предполагалось задействовать агентуру ФСБ в Эстонии, внедрить в съемочную группу одного из агентов. Однако, как выяснилось, при сильных оперативных позициях в республике, агентурная сеть ФСБ слабо охватывает эстонскую творческую интеллигенцию в целом и кинематографистов в частности. Это заставило нас искать иные оперативные подходы.
Помог случай. Среди десяти русских артистов, отобранных в картотеке Мосфильма вторым режиссером съемочной группы кинокартины "Битва на Векше", оказался актер Семен Злотников ("Артист") из команды Пастухова. Наша сотрудница сообщила об этом его отцу. Одновременно мы блокировали выход эстонского режиссера на остальных кандидатов на эту роль, временно отключив их телефоны. Эта мера оказалась излишней, так как Злотников вошел в личный контакт с режиссером и убедил ее дать эту роль ему.
Поскольку никаких конкретных задач Злотникову мы поставить не могли, его решено было задействовать втемную с тем, чтобы в нужный момент войти с ним в контакт. Для этого в Таллин под видом журналиста был направлен сотрудник оперативного отдела старший лейтенант Авдеев.
Около полудня 24-го февраля он вышел с нами на связь и сообщил, что на съемочную площадку под Тарту прибыл на своей машине Семен Злотников ("Артист"), а с ним Сергей Пастухов ("Пастух") и Олег Мухин ("Муха").
Презентация съемок фильма "Битва на Векше" была назначена на 16 часов..."

"Совершенно секретно. Начальнику
Управления по планированию специальных
мероприятий генерал-лейтенанту
Нифонтову А.Н. от начальника
оперативного отдела генерал-майора
Голубкова К.Д.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

24 февраля в 20.30 от старшего лейтенанта Авдеева, присутствовавшего на презентации съемок фильма "Битва на Векше", поступило сообщение о том, что во время проводимого режиссером-постановщиком фильма Кыпсом мастер-класса между артистом Злотниковым и командующим Силами обороны Эстонии генерал-лейтенантом Кейтом возник конфликт, в результате которого Злотников нанес Кейту оскорбление действием, за что был арестован охраной командующего и увезен в неизвестном направлении, предположительно - на гауптвахту расположенной поблизости базы спецподразделения "Эст".
Инцидент был заснят оператором программы "Новости" русской редакции Таллинского телевидения. Предполагая, что видеозапись может быть использована для обвинения Злотникова, старший лейтенант Авдеев предложил телеоператору продать кассету, мотивируя это тем, что репортаж все равно не будет показан на эстонском телевидении, находящемся под контролем правительства. Оператор согласился и запросил три тысячи долларов. Попытки Авдеева снизить цену не увенчались успехом. Телеоператор опасался, что показ этого видеоматериала на российском телевидении может грозить ему крупными неприятностями вплоть до увольнения с работы.
Авдеев просил санкционировать покупку кассеты и передать ему необходимые средства, так как таких денег у него не было. Я дал разрешение и отправил в российское посольство в Таллине шифрограмму с указанием выдать Авдееву указанную сумму.

Около семи часов утра 25 февраля старший лейтенант Авдеев вновь вышел на связь и доложил, что в 5.25 на съемочной площадке произошел очень мощный взрыв, а еще через час в киногородке, где в вагончиках были размещены члены съемочной группы и актеры, появились офицеры спецподразделения "Эст" и начали выяснять марку и номер автомобиля, на котором приехали актер Злотников и представители арт-агентства "МХ плюс" Мухин и Пастухов. Спустя еще полчаса поступила информация из ФАПСИ о радиоперехвате переговоров эстонской полиции. Всем полицейским постам предписывалось принять меры для обнаружения автомобиля марки "мазератти" красного цвета, в котором находятся три вооруженных преступника и заложник. Фамилия заложника не была названа, сообщались лишь его приметы. Одновременно всем погранпостам было приказано задержать российских граждан Злотникова, Пастухова и Мухина при попытке пересечь границу и арестовать их по подозрению в причастности к взрыву на съемочной площадке кинофильма "Битва на Векше".

В 10.30 я вылетел в Таллин. Встретивший меня в аэропорту старший лейтенант Авдеев передал мне купленную им видеокассету. Сопоставив имеющуюся у нас информацию, мы предположили, что заложником Злотникова, Пастухова и Мухина является гражданин Эстонии Томас Ребане, представленный на пресс-конференции как внук главного героя фильма "Битва на Векше" командира 20-й дивизии СС Альфонса Ребане.
Не имея ни малейшего представления, для чего Пастухову, Злотникову и Мухину понадобилось брать его в заложники и не имея достаточной информации, чтобы оценить сложившуюся обстановку в целом, я предпринял попытку прозондировать ситуацию. По моему распоряжению секретарь посольства связался по телефону с эстонским МИДом и потребовал объяснить, на каком основании военнослужащими Сил обороны Эстонии был арестован российский гражданин Злотников, прибывший на съемки фильма "Битва на Векше".
Сотрудник МИДа Эстонии навел справки и сообщил, что российский гражданин Злотников действительно был задержан вчера для проверки документов, но сразу же отпущен. В настоящее время он и его сообщники Пастухов и Мухин разыскиваются по подозрению в совершении теракта на съемочной площадке фильма "Битва на Векше", который был расценен общественностью Эстонии как вызывающая провокация. Как только подозреваемые будут арестованы, российским дипломатам предоставят возможность встретиться с ними.

Просмотр купленной старшим лейтенантом Авдеевым видеокассеты привел меня к решению попытаться использовать ее для разрешения ситуации, которая представлялась чреватой серьезными последствиями. Если Злотников, Пастухов и Мухин будут задержаны и доказана их причастность к взрыву, это даст эстонской стороне возможность обвинить Россию во вмешательстве во внутренние дела и оправдать политику дискриминации по отношению к русскоязычному населению.
Репортаж, снятый телеоператором программы "Новости", действительно давал основания для обвинения Злотникова в хулиганских действиях. Но более важным было то, что он наглядно свидетельствовал о низком уровне боевой выучки элитного спецподразделения "Эст" и в весьма неприглядном и даже унизительном положении показывал командующего Силами обороны Эстонии генерал-лейтенанта Кейта. Показ этого репортажа по телевидению мог серьезно скомпрометировать вооруженные силы Эстонии и привести к отставке командующего.
По моему приказанию старший лейтенант Авдеев, работавший под журналистским прикрытием, снял однокомнатный номер-"люкс" в бывшей интуристовской гостинице "Виру" и начал обзванивать редакции Би-Би-Си и Си-Эн-Эн, предлагая сенсационный видеоматериал, отснятый во время презентации фильма "Битва на Векше". Как я и предполагал, гостиничный номер прослушивался эстонскими спецслужбами. Реакция последовала незамедлительно. На связь с Авдеевым вышел член политсовета Национал-патриотического союза Юрген Янсен. Во время встречи Авдеев представил меня как человека, уполномоченного вести переговоры. Янсен дал понять, что он представляет интересы правительства Эстонии. Было достигнуто соглашение: мы передаем пленку и гарантируем освобождение заложника, а эстонская сторона обязуется не предъявлять Злотникову, Пастухову и Мухину никаких обвинений и сразу после задержания передать их представителям российского посольства.

В 23.30 лесная изба-сторожка, где укрывались Пастухов, Злотников, Мухин и находившийся вместе с ними Томас Ребане, была блокирована бойцами спецподразделения "Эст". По моему требованию заложника освободили, видеокассета была передана Янсену, а Пастухов, Злотников и Мухин были доставлены в российское посольство.
Они признали, что Пастухов и Мухин организовали побег Злотникова с гауптвахты, а Томаса Ребане взяли с собой по его настоятельной просьбе. Свою причастность к взрыву они категорически отрицали. Они сообщили, что Томас Ребане, по его собственному признанию, не имеет никаких родственных связей со штандартенфюрером СС Альфонсом Ребане, а является лицом подставным. В частности, его уже использовали, чтобы испросить разрешение мэра Аугсбурга на получение останков Альфонса Ребане для его перезахоронения в Таллине.
Еще во время переговоров с Янсеном у меня создалось впечатление, что его гораздо больше волнует безопасность Томаса Ребане, чем видеозапись, компрометирующая генерал-лейтенанта Кейта. Это могло свидетельствовать о том, что Томаса Ребане предполагается использовать для решения каких-то гораздо более серьезных задач.
Дальнейшие события подтвердили обоснованность этого предположения.

Утром 26 февраля мне позвонил Юрген Янсен и попросил устроить ему встречу с Пастуховым, Злотниковым и Мухиным, чтобы сделать им деловое предложение. Встреча состоялась в одной из приемных российского посольства, оборудованных звукозаписывающей аппаратурой.
Деловое предложение Юргена Янсена заключалось в следующем.
Руководство Национально-патриотического союза заинтересовано в том, чтобы все мероприятия, связанные с доставкой останков Альфонса Ребане из Германии и торжественным захоронением их на кладбище Метсакальмисту, не были осложнены никакими эксцессами. В этом должна быть заинтересована и российская сторона, так как любые акции русских экстремистов, направленные на срыв этих мероприятий, вынудят эстонское правительство к жестким ответным действиям. Одной из таких провокационных акций может стать покушение на жизнь Томаса Ребане, внука национального героя Эстонии.
Поскольку господин Мухин является одним из совладельцев московского детективно-охранного агентства "МХ плюс", а господа Пастухов и Злотников - нештатные сотрудники агентства, правление Национально-патриотического союза хотело бы заключить с ними договор об охране Томаса Ребане на весь период вышеупомянутых мероприятий. Этого потребовал сам Томас Ребане, имевший возможность убедиться в их профессиональной подготовке. Томас Ребане заявил, что он не доверяет таллинским охранным агентствам, так как среди них могут оказаться люди, связанные с русскими экстремистскими организациями. Несмотря на то, что эти опасения Томаса Ребане являются, по твердому убеждению Янсена, совершенно беспочвенными, правление Национально-патриотического союза все же сочло возможным пойти навстречу его пожеланиям.
Это и есть деловое предложение, которое он, Янсен, хотел сделать.
Я вмешался в разговор и сообщил, что не считаю возможным свое дальнейшее участие во встрече, так как она носит частный характер и присутствие на ней представителя российского посольства неуместно.
Далее приводится расшифровка магнитозаписи.

"ЯНСЕН. Итак, господа? Я не вижу никаких причин, по которым агентство "МХ плюс" отклонило бы это сугубо деловое предложение. Тем более что ваша работа будет оплачена по высшей ставке: по сто долларов в день на каждого. Я жду ответа.
МУХИН. Не вижу никаких причин, господин Янсен, по которым мы могли бы принять ваше предложение. Совершенно никаких. Ни одной.
ЯНСЕН. Следует ли понимать вас в том смысле, что предложенная оплата кажется недостаточной?
МУХИН. Это очень слабо сказано. Слишком слабо.
ЯНСЕН. Мы согласны увеличить оплату вдвое. Вы будете получать по двести долларов в день.
МУХИН. Срок контракта?
ЯНСЕН. Три недели. Как только прах Альфонса Ребане бу- дет предан земле, опасность для жизни Томаса Ребане станет минимальной. Не большей, чем для любого гражданина Эстонии в наши неспокойные времена. За три недели вы получите двенадцать тысяч долларов. Это много. Наша организация существует на взносы членов союза. Но сейчас речь идет о спокойствии в обществе. Во имя этой благородной цели мы готовы пойти на эти расходы.
МУХИН. А на большие? Во имя благородной цели?
ЯНСЕН. Я повторяю: мы небогатая организация.
МУХИН. Вы нас растрогали, господин Янсен. Поэтому я да- же не спрашиваю, какую сумму ваша небогатая организация забабахала в съемки фильма "Битва на Векше". Верю, небогатая. Но у нас, у русских, есть такой анекдот. Мышонок просит черепаху: "Перевези меня на тот берег, только у меня бабок нет". А черепаха отвечает: "Если у тебя нет бабок, то не хрен тебе и делать на том берегу". Вы понимаете, к чему я рассказал этот анекдот?
ЯНСЕН. Я хотел бы, господин Мухин, чтобы вы более серьезно отнеслись к моему предложению.
ПАСТУХОВ. Позвольте мне. Господин Янсен, вы наверняка навели о нас справки. Иначе не обратились бы к нам. И вы должны знать, что мы никогда не работаем за поденную плату. Только за аккордную. При этом клиент платит все сразу. Наличными и вперед. Плюс текущие расходы. Они оплачиваются после выполнения работы. По факту.
ЯНСЕН. Эти условия не кажутся мне справедливыми. А если вы не выполните свою работу?
ПАСТУХОВ. В нашем случае: если мы не сумеем предотвратить покушения на Томаса Ребане, не так ли? Мы не сможем сделать этого только в одном случае: если нас перестреляют раньше.
ЯНСЕН. Какую сумму вы считаете достаточной?
ПАСТУХОВ. Ее должны назвать вы. В зависимости от того, насколько вам нужен живой Томас Ребане.
ЯНСЕН. Двадцать тысяч долларов.
ПАСТУХОВ. Я не вижу смысла продолжать нашу беседу.
ЯНСЕН. Тридцать.
ПАСТУХОВ. Господин Янсен, нам было интересно познако- миться с вами.
ЯНСЕН. Сорок.
ЗЛОТНИКОВ. Сто.
ЯНСЕН. Полагаю, вы шутите, господин Злотников?
ЗЛОТНИКОВ. Нет. Сорок тысяч - за работу. Допустим. А моральный аспект? Я, еврей, должен охранять внука эсэсовца. Это как? Это стоит гораздо больших денег, господин Янсен. Но мы прониклись вашей благородной идеей. Мы тоже не хотим, чтобы безответственные акции экстремистов привели к ухудшению положения русскоязычного населения. Поэтому остановимся на этой цифре. Сто тысяч долларов. Чем-то мне нравится эта цифра. В ней есть какая-то округлость, знак совершенства.
ЯНСЕН. Мы принимаем ваши условия. Вам будут даны самые широкие полномочия вплоть до применения оружия в случае возникновения угрозы безопасности Томаса Ребане. Оружие с соответствующим разрешением вы получите. К работе вы должны приступить сегодня же.
ПАСТУХОВ. Не спешите, господин Янсен. Ваше предложение было для нас совершенно неожиданным. Мы должны подумать.
ЯНСЕН. Жду вашего ответа..."

В этом разговоре обращают на себя внимание три обстоятельства.
Первое. Несмотря на то, что правительство Эстонии еще не приняло решения о торжественном перезахоронении останков Альфонса Ребане, Янсен говорил об этом как о свершившемся факте. Совершенно очевидно, что он обладал информацией о том, что это решение будет принято в ближайшее время.
Второе. Не исключено, что муниципалитет города Аугсбурга уже дал положительный ответ на просьбу Томаса Ребане забрать останки Альфонса Ребане для перевозки в Таллин, и Янсен об этом ответе знал.
Третье. Сумма гонорара, запрошенная Злотниковым (как он сам позже сказал "от балды"), представлялась совершенно несоответствующей характеру работы. Однако, Янсен согласился на нее без малейших колебаний и гарантировал немедленную ее выплату без всякого документального оформления. Мотивы его решения в целом не вполне понятны, но один вывод очевиден: в акции, которую реализует Национально-патриотический союз, Томасу Ребане отводится какая-то очень важная или даже главная роль, при этом сам он ни в какие планы не посвящен и используется втемную.
Этот вывод подкрепляется широким освещением подконтрольными правительству СМИ презентации фильма "Битва на Векше", на которой Томас Ребане был представлен центральной фигурой мероприятия, его фотографии публикуются в газетах, а еженедельник "Ээсти курьер" поместил его цветной снимок на первой обложке.
Какая бы роль Томасу Ребане ни отводилась, не вызывало сомнений, что все последующие события будут непосредственно связаны с ним или разворачиваться вокруг него.
В этой ситуации я счел целесообразным использовать возможность ввести Пастухова, Злотникова и Мухина в ближайшее окружение Томаса Ребане с тем, чтобы получать от них оперативную информацию, которая дала бы нам возможность выявить механизм акции. Но Пастухов заявил, что они не намерены соглашаться ни на какие условия национал-патриотов, а торговались с единственной целью прокачать Янсена. И теперь, когда это сделано, они немедленно уезжают из Эстонии. Мои попытки приказать были ими проигнорированы на том основании, что они давно уже не служат в армии и отдавать им приказы не может никто.
Лишь после того, как я поделился с ними всем объемом имевшейся у меня информации и обрисовал серьезность обстановки, они дали согласие на участие в оперативной комбинации.
В тот же день Пастухов, Мухин и Злотников переехали в гостиницу "Вира", где для Томаса Ребане были сняты апартаменты. Полученные от Юргена Янсена сто тысяч долларов они передали мне на хранение с тем, чтобы я вернул им эти деньги после их возвращения в Москву либо же передал их семьям, если они не вернутся.

В связи с вышеизложенным считаю необходимым:
1. Сориентировать всю нашу агентуру в Эстонии на получение информации, связанной с планами как националистических, так и пророссийских организаций Эстонии.
2. Поскольку старший лейтенант Авдеев оказался засвеченным, командировать вместо него в Таллин капитана Евдокимова для поддержания постоянной связи с группой Пастухова. Придать капитану Евдокимову двух-трех опытных оперативников для подстраховки группы Пастухова.
3. Держать Пастухова в курсе всей новой информации по принятой в разработку теме..."

Начальник оперативного отдела УПСМ
генерал-майор Голубков.

Резолюция начальника УПСМ генерал-лейтенанта Нифонтова:
"1. Командировать в Таллин капитана Евдокимова и группу прикрытия запрещаю. Расшифровка их эстонскими спецслужбами может послужить поводом для обвинения России во вмешательстве во внутренние дела Эстонии. Старшего лейтенанта Авдеева немедленно из Таллина отозвать.
2. Для связи с Пастуховым и подстраховки задействовать членов команды Пастухова Перегудова ("Док") и Хохлова ("Боцман").
3. Задачу группы Пастухова конкретизировать. Они должны самым тщательным образом контролировать все контакты Томаса Ребане и фиксировать все события, связанные с ним прямым или косвенным образом..."


далее: Часть вторая >>

Виктор Левашов. Провокация
   Часть вторая


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация